Рапунцель без башни полностью

Она резко перевернулась, протянула руку к тумбочке. Экран вспыхнул холодным светом. Никаких новых сообщений. Никаких пропущенных вызовов. Только время, погода и уведомление от банка о списании за отель. Надежда лопнула, как мыльный пузырь, оставив после себя горький, едкий осадок стыда за собственную наивность и знакомую, тошнотворную пустоту. Идиотка, — прошипел внутренний голос, холодный и безжалостный. — Ты сама все видела. Слышала. Чемодан собран не для возврата. Он собран для бегства. От них. От себя прошлой.

Стыд сменился гневом — на себя, на них, на весь мир. Ей нужно было движение. Воздух. Что-то, что выбьет эту липкую паутину ожидания и разочарования. Она вспомнила брошюру из пекарни. Фрогнер-парк (Frognerparken). Статуи Вигеланна. «Грандиозный и странный… как сама жизнь», — гласила подпись к фото. Странное — это то, что ей сейчас было нужно. Что-то, выбивающееся из привычной колеи боли.

Дорога до парка прошла в тумане. Она шла автоматически, не замечая строгих фасадов, не слыша чужой речи вокруг. В голове крутились обрывки вчерашних мыслей: камни Акерсхуса, вода, вопросы Ибсена. Но сегодня это не давало опоры. Сегодня было только жгучее напоминание о нем.

И парк стал этим напоминанием. Не абстрактным, а конкретным, воплощенным в бронзе и граните. Статуи. Они встретили её на входе — фигуры людей, замерших в вечном, часто мучительном усилии. Мужчины и женщины, дети и старики, сплетенные в борьбе, объятиях, отчаянии или экстазе. Мощь, первобытность, обнаженная правда человеческих отношений — всё то, что когда-то восхищало её в описаниях. Но сегодня…

Сегодня она видела в них его. Артёма.

Вот «Сердитый малыш» (Sinnataggen) — тот самый упрямый, насупленный лоб, капризно сжатые губы, когда она пыталась говорить о Париже, о выставках, о «стеклянных коробках», в которых он задыхался. «И что тут смотреть? Камень и вода!» — эхом отозвалось в памяти.

Вот группа фигур, «Колесо Жизни» — люди, взбирающиеся друг на друга, цепляющиеся, падающие. Как они пытались взобраться к общему будущему? И как рухнули, потому что он отказался тянуть свою ношу дальше своего мира? «Я не смогу догнать. Даже бежать изо всех сил».

А вот центральный «Монолит» — гигантский столб, высеченный из единой глыбы, сотни фигур, стремящихся вверх, к свету, сплетенных в едином, мучительном порыве. И каждая фигура — это боль. Боль непонимания. Боль разрыва. Боль, которую он нанес ей, оттолкнув, решив, что её путь слишком высок и сложен для него. «Ты перерастешь эту… нас… через месяц после отъезда». Разве не так же они выглядели в его глазах в последние месяцы? Как существа с другой планеты, тянущиеся к непонятным ему высотам, в то время как он хотел остаться внизу, в знакомой грязи и простоте?

Она бродила среди этих бронзовых и гранитных призраков своих отношений, и каждая статуя была ударом по незажившей ране. Парк, который должен был отвлечь, стал гигантским, безмолвным памятником её разбитому сердцу. Красота и мощь Вигеланна обернулись жестокой правдой о том, что любовь может быть такой же каменной, тяжелой и безжалостной, как эти изваяния. И так же вечно застывшей в боли.

Она почти бежала к выходу, задыхаясь, когда взгляд упал на карту в брошюре. Рядом с Фрогнер-парком был обозначен другой пункт: Вестре Гравлунд (Vestre Gravlund). Западное кладбище. И в памяти всплыло имя, почти забытое в водовороте последних событий: Тетя Марта.

Сестра отца, которая жила в Осло много лет назад. Которая приезжала к ним, когда Диана была подростком, привозила странные норвежские сладости и говорила с удивительным, певучим акцентом. Которая смотрела на её детские рисунки не снисходительно, а с искренним интересом: «У тебя дар, Дианка. Видишь тоньше других. Не дай ему зарыться в землю». Которая умерла пять лет назад, оставив скромное наследство, часть которого и позволила Диане сорваться в это бегство. Она похоронена здесь. На Вестре Гравлунд.

Решение пришло мгновенно. Кладбище? Сейчас? Когда внутри все разрывается на части? Мысль показалась абсурдной, почти кощунственной. Солнечный свет, пусть и затянутый дымкой, статуи, пусть и напоминающие о боли — это был мир живых. А кладбище… Это было место окончательных точек. Где все «навечно» обретало свой буквальный, каменный смысл. Она не ехала сюда к тете Марте. Тетя Марта была теплым, но далеким воспоминанием, пятнышком света в детстве, затерянным в тени более ярких, а потом и более трагических событий последних лет. Приезд в Осло был бегством от, а не паломничеством к.