Теперь Энн отвернулась от окна и торжествующе посмотрела на Гарри, зная, что ему уже никогда не сбежать.
«Я сдержала слово», – подумала она и подошла к креслу.
– Бедный Гарри. – Она заставляла себя говорить мягко, погладила его по волосам, убрала их со лба. Он удивленно посмотрел на нее, но потянулся к ласке. – Бедный Гарри. Завтра мы вернемся домой, в Тёнис-крааль.
Она пододвинула бутылку поближе к его руке, поцеловала в щеку и пошла в спальню их номера. Она улыбалась, сознавая, что в безопасности, а он слаб.
Четыре месяца пролетели быстро. Шон, занятый своими депутатскими обязанностями, горами корреспонденции, встречами и совещаниями, просителями и авторами предложений, почти не противился планам Майкла создать сахарную плантацию. Майкл отправился на побережье, купил землю и увлекся старшей дочерью продавца земли. Молодая леди обладала сомнительным достоинством быть одной из немногих разведенных в Натале. Прослышав о скандале, Шон, втайне довольный тем, что Майкл наконец отказался от целомудрия, сел в «роллс» и отправился на выручку. Он вернулся в Ледибург с кающимся Майклом. Две недели спустя юная леди вышла замуж за проезжего торговца и переехала из Тонгаата в Дурбан, вследствие чего Майклу было разрешено вернуться в Тонгаат и начать создание сахарной плантации.
Руфь больше не сопровождала Шона во всех его отлучках из Ледибурга. Быстро растущий вес и легкое недомогание по утрам удерживали ее в Лайон-Копе, где они с Адой целыми днями готовили приданое малышу. В этом им активно помогала Буря. Кофта, которую она вязала три месяца, должна была подойти младенцу – конечно, если он родится горбуном с одной рукой вдвое длиннее другой.
Занятый с утра до вечера присмотром за Махобос-Клуфом Дирк почти ни на что не отвлекался.
Весь Ледибург теперь кишел соглядатаями Шона, и о приездах Дирка тут же становилось известно во всех подробностях.
Вблизи Ледибурга, заброшенный, разваливаясь от недостатка любви и заботы, стоял мрачный Тёнис-крааль. По вечерам в доме светилось единственное окно – это Гарри Кортни сидел в кабинете. Перед ним лежала тонкая стопка листов. Час за часом смотрел он на нее – но не видел.
Он высох внутри; лишенный жизненных соков, он искал им замену в бутылке, которая всегда была рядом.
Дни превращались в недели, а те в свою очередь – в месяцы, и он плыл с ними.
Каждый день он спускался к загонам и, прислонившись к деревянной ограде, смотрел на своих чистокровных лошадей. Час за часом стоял он неподвижно, и иногда начинало казаться, что он покидает свое тело и вселяется в этих животных с лоснящейся шкурой, словно это его собственные копыта вонзаются в почву на бегу, словно это его голос звучит и мышцы напрягаются в свирепом спаривании могучих тел.
Таким и застал его однажды днем Ронни Пай – он подошел незаметно для Гарри и встал сбоку, разглядывая бледное лицо со следами боли, сомнения, нестерпимого желания в глубоких морщинах вокруг рта и светло-голубых глаз.
– Здравствуй, Гарри.
Он произнес это негромко и, уловив в собственном голосе жалость, постарался подавить ее: не время для мягкости. И Ронни безжалостно вернулся к своему решению.
– Ронни. – Гарри повернулся к нему и застенчиво улыбнулся. – По делу или так просто?
– По делу, Гарри.
– По поводу заклада?
– Да.
– И чего же ты хочешь?
– Поедем в город, поговорим в моем кабинете.
– Сейчас?
– Да, пожалуйста.
– Хорошо. – Гарри медленно распрямился. – Поедем.
Они вдвоем перебрались через возвышение и начали спускаться к бетонному мосту через Бабуинов ручей. Оба молчали. Гарри – потому что ему нечего было сказать, Ронни Пай – стыдясь того, что предстояло сделать. Он собирался оставить этого человека без крыши над головой и выбросить в мир, в котором у него не будет никакой возможности выжить.
