Шел дождь. Она стояла на широкой веранде Тёнис-крааля, а Шон вел лошадь по лужайке. Влажная ткань его рубашки липла к плечам и груди, борода от дождя вилась мелкими кудряшками, и он походил на веселого пирата.
– Где Гарри? – спросила она.
– Не волнуйся. Поехал в город повидаться с Адой. Вернется к ужину.
Он поднялся на веранду и стоял, возвышаясь над ней, его ладонь была холодной от дождя.
– Ты должна теперь больше заботиться о себе. Нельзя стоять на холоде.
Ее голова была у его плеча. Когда он взглянул на нее, в его взгляде был мужской страх перед беременностью.
– Ты отличная женщина, Энн, и наверняка родишь прекрасного ребенка.
– Шон! – (Энн помнила, как его имя вырвалось у нее тоскливым криком.) Она быстро ринулась в кольцо его рук, прижалась всем телом, обхватила голову, вцепившись в волосы на затылке. Потянула его голову вниз, рот ее раскрылся и влажно приник к его губам, спина изогнулась. Энн прижалась бедрами к его ногам, ища своим телом его мужественность. Острое возбуждение от ощущения его волос в своих руках, когда она потянула его лицо вниз, и вкус его рта, теплого и влажного.
– Ты с ума сошла?
Он попробовал оттолкнуть Энн, но она цеплялась за него, обхватила руками, уткнулась лицом в грудь.
– Я люблю тебя. Пожалуйста. Люблю. Позволь мне только обнять тебя. Я хочу только обнять тебя.
– Убирайся от меня! – И она почувствовала, как ее грубо швыряют на диван у камина. – Ты теперь жена Гарри и скоро станешь матерью его ребенка. Так держи свое тело подальше от меня.
Шон приблизил к ней свое лицо.
– Я не хочу тебя. Я никогда не любил тебя, а теперь могу притронуться к тебе лишь так, как если бы ты была моей матерью.
Эти слова мгновенно обратили ее любовь в ненависть. Ногти Энн оставили глубокие кровавые царапины у него на щеке и носу, так что кровь закапала на бороду. Она рвалась из его рук, билась и кричала:
– Свинья, грязная, грязная свинья! Жена Гарри, говоришь? Ребенок Гарри, говоришь? Это твой ребенок! Не Гарри!
Шон выпустил ее запястья и попятился.
– Не может быть, – прошептал он. – Ты лжешь.
Она двинулась за ним, негромко произнося жестокие слова:
– Помнишь наше прощание, когда ты уезжал на войну? Помнишь ту ночь в фургоне? Помнишь?
– Оставь меня, оставь! Мне нужно подумать. Я не знал...
И он ушел. Энн слышала, как хлопнула дверь кабинета. Она осталась в комнате одна, и прибой ее гнева схлынул, обнажив темные рифы ненависти.
Потом одна в спальне, стоя перед зеркалом, она произнесла клятву:
