Распеленать память полностью

Его мучил вопрос: почему два самых совестливых, честных, мужественных голоса России – Александра Солженицына и Андрея Сахарова еле-еле слышны? Он говорил об этом в печати, по телевидению. «Понять сущность, т. е. предназначение каждой нации, невозможно без обращения к ее гениям, прежде всего – духовно-нравственным. Они – воплощение идеала, они – реализованный идеал, насколько вообще возможно его земное воплощение, его земная реализация. <…> История нам подарила знамение в лице этих двух людей. В них нашло наиболее точное, полное, благородное воплощение того, что названо „западничеством“ и „славянофильством“. <…> Один – ученый декартовской традиции, второй – художник. Два полушария мозга. Один (Солженицын) – верующий, второй (Сахаров) – деист, отдающий дань „Неизвестному“ (физик не может не знать, что всегда есть „Неизвестное“). Какой „выгодный“, какой счастливый, лучше сказать, и многообещающий контрапункт. <…> Оба наших гения являют собой высшую степень самосознания (как одна из граней определения) человека, его дара, его призвания, его судьбы»[88]. Сахаров и Солженицын, – считает Карякин, – воплотили в себе любимую мысль Достоевского: «У русских две родины – и Россия, и Европа». Россия может взрасти, возродиться только из двух корней, может взлететь только на двух крыльях.

Карякин производит окончательный расчет с коммунизмом и пишет книгу «Перемена убеждений» – живую и страстную исповедь. Ориентиром, своего рода компасом для него опять стал Достоевский: «Недостаточно определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения?»

Цель новой книги определил так: «…не разоблачать, а рассказать о самопереубеждении. Другого пути нет, как честно рассказать о самом себе. Эта книга – не столько рассказ свидетеля эпохи, сколько книга-исповедь. Не проповедь, а исповедь. Рассказ прежде всего о себе, о своей глупости, о своей интеллектуальной нечестности и об одолении этого»[89].

Такое признание, согласимся, дорогого стоит. Мало кто на такое способен. Большинство советских политиков и ученых, тем паче деятелей культуры в СССР давно не верили ни в марксизм, ни в коммунизм, но делали вид, что верят, потому что так было принято. Это была необходимая маска для тех, кто делал карьеру. А Карякин искренне хотел понять, нужен ли марксизм философу, публицисту, писателю. В этой книге завершилось долгое и мучительное расставание Карякина с марксизмом, полное освобождение его от ГЛАВНОГО СОБЛАЗНА юности.

А вот окончательный разрыв с ленинизмом стоил Карякину даже временного охлаждения отношений с некоторыми близкими друзьями. В апреле 2004 года он опубликовал в «Новой газете» статью «Бес смертный. Главный заказчик и его мысли о кастетах, кипятке и кислоте, а также о Боге, Гегеле, Достоевском, а еще об уме, чести и совести партии». Статья вызвала много споров, а когда была перепечатана в «Вестнике Российского философского общества» (№ 3, 2004), на страницах журнала началась серьезная дискуссия, далеко вышедшая за рамки личности В. И. Ленина и его роли в отечественной истории.

Своеобразным творческим итогом последних лет жизни Карякина стала книга «Переделкинский дневник», которую я делала уже без него по нашим рабочим записям.

Признаюсь, меня всегда поражала разносторонность интересов Карякина и его талант дружить с самыми интересными людьми нашего времени. Впрочем, он сам притягивал таких людей своим талантом мыслить, не бояться додумывать мысль до конца, своей способностью радоваться другому таланту, своим доброжелательством и одновременно требовательностью. Никаких поблажек тому, кто оправдывает предательство извинениями типа: «Ну, вы же понимаете… обстоятельства были таковы…» Нет, предательство должно называться предательством, а подлец должен знать, что он подлец. Эта его категоричность порой приводила к прямым столкновениям.

Оглядываясь назад, невольно задаюсь вопросом: так кем он был – Юрий Карякин?

Сам он в одном интервью удивительно самокритично и с некоторой досадой сказал о себе: «Какой, к черту, я философ! Оттого, что мне в дипломе написали „философ“? Все равно что написать – „Платон“. И никакой я не литературовед, и слово это не люблю. Публицист? Да, подневольный я публицист. А в политике чувствовал себя рыбой на песке»[90].

Но у него было призвание, которому он следовал всю жизнь – беспокоить, будоражить человеческую совесть. Эту черту верно подметил его друг Владимир Лукин: «Метод его работы – отыскать в кладовых культуры (российской и всемирной) то вечное, что необходимо для нашего времени, жгуче взыскуемо им. И, постигнув все это самому, буквально вдолбить, вбарабанить постигнутое в наши глухие души и ленивые мозги»[91].

Вечеряем. Юра нездоров. Переделкино. 2006