Было там и несколько подвод, груженных сахаром. Этот сахар Богуславский награбил на Покровском заводе; мечтал попутно воспользоваться лошадьми в Ивановке. Да не удалось...
На другой день, 6 ноября, Маркин доложил Тамбовскому военному совету о ходе операции и результатах боев. Свыше ста убитых бандитов и более двухсот раненых, много трофеев. Отличились в боях многие командиры и красноармейцы... В списке отличившихся были имена и супругов – комсомольцев Олесиных.
Когда Сидор привез Митрофана в Воронцовский лес, тот опешил, увидев, как привольно живут в лесной тиши люди... Неподалеку от землянок стоят коровы, которых доит какой-то бородатый толстяк. Тушу барана разрубают и бросают куски в большой котел, похожий на церковный колокол.
В костер подкладывает сухой валежник красивая женщина в красных галифе.
Всмотрелся – Соня! Макарова дочка! Зачем она здесь? Неужели не боится?
– Ты смотри, – предостерег Сидор. – Она теперь Карасева краля. Самогонку пьет чище мужика.
У штабной землянки сидел часовой, дымя самосадом.
– Сам где? – спросил Сидор у часового.
– Дрыхнет. День ангела справляли, перебрали малость.
Сидор подвел Митрофана к костру, рассказал Соне, кого привел в отряд.
Соня придирчиво осмотрела мешковатую фигуру Митрофана, улыбнулась.
– Гвардеец? – спросила у Сидора.
– Трус первейший, а не гвардеец. Отец тележного скрипа боялся, а этот и сам себя боится.
– Это правда? – Соня ласково посмотрела на Митрофана.
– Правда, – опустив голову, сказал он. – Я трус. Из-за этого меня даже убивали. Дядя Сидор спас.
Сидор рассказал все, как было. Соня слушала, поправляя в костре угли под котлом.
– Оставь мне его помощником, дядя Сидор, – попросила она.
– А что ж... К строю совсем непригодный. Бери на кухню. Только служить он и мне будет! Идет?
– Твой он и будет, не беспокойся, – с улыбкой подтвердила Соня.
И началась у Митрофана лесная привольная жизнь. Лишь тоска по оставленной в беде старухе матери омрачала его дни, но Соня эту тоску заслонила собою.
Случилось так, что весь отряд ускакал на митинг в Большую Липовицу, куда приехал антоновский оратор Ишин.
Кроме охраны, никого не было. Соня позвала Митрофана в мелколесье за валежником, да так и прилипла сама к нему, будто любила всю жизнь. От ее горячих поцелуев совсем ошалел Митрофан, даже не замечал винного противного перегара.
Боязливо держа ее в объятьях, он дрожащим голосом тянул:
– Боюсь я, Соня, убьет меня твой...
– Да кто же узнает-то? Глупый. Одна я да моя тоска... Разве я скажу? Ну?..
Это нетерпеливое «ну» сразило Митрофана.
Так и стали они ходить за валежником вместе. Ни у кого даже и подозрения не было, что такой «тюфяк» может увлечь «королевну».
И сам Митрофан, уже привыкший и полюбивший Соню преданной бескорыстной любовью, не мог понять, для чего она связалась с ним, когда в отряде столько удалых красивых парней, готовых ради нее на все.
Да и откуда было знать ему, что Соня искала в нем Василия, который в ласках был такой же вот сдержанный, тихий и робкий, а ее бурная натура только и могла любить стыдливого, тихого мужчину, которому она как бы заменяла и любовницу, и подругу, и мать. Соня даже пить стала меньше, и лицо ее похорошело от внутреннего ласкового света.
Так бывает – отгорели и почернели уже дрова, упавшие одиноко от костра, но поверни их другой стороной к горячим углям, они вспыхнут и осветят вновь твое лицо.
Соня не хотела верить своему тихому счастью, не хотела обманывать Митрофана...
Однажды она вдруг сказала ему:
– А ты знаешь, что я пропащая?
– Как это – пропащая?
– Казаки меня насиловали во рже...
– А меня чуть до смерти не убили, – с наивным сочувствием ответил Митрофан. И больше ничего не сказал. Соня поняла, что в его нетронутой душе нет других чувств, кроме добра к людям и жалости к чужому горю, и она еще больше привязалась к нему. Прижималась к его груди и, зажмурив глаза, гладила его волосы, вспоминая свои самые счастливые часы с Василием.
Как-то осенью Митрофан случайно подслушал разговор Сидора с часовым.
Сидор только что вернулся из рейда, был легко ранен в руку. С бешеной злобой он рассказывал, как расправился с Аграфеной и ее внуком за Паньку, убившего Псёнка и убежавшего из-под расстрела вместе с Сенькой.
У Митрофана поднялись волосы дыбом.
Вон она какая, лесная тихая жизнь-то! Для него она только тихая. Совеем недавно кормил он кашей с бараниной и Псёнка и Сеньку, а теперь Псёнка нет в живых, а Сенька у красных. Митрофан никак не мог себе представить, как это Панька мог убежать из-под расстрела, он представился ему богатырем, хотя Митрофан помнил Паньку щуплым, неприметным парнем.
А Сидора Митрофан стал еще больше бояться – у него не укладывалось в голове, как мог застрелить маленького ребенка и женщину человек, который его, Митрофана, спас от смерти, подняв никому не нужного на дороге.
Соня долго плакала, узнав от Митрофана, что случилось в Кривуше.
