Из Тамбова в Москву продолжали поступать тревожные вести.
Было решено вернуть в Тамбов Антонова-Овсеенко и создать под его руководством полномочную комиссию ВЦИК.
В просторной горнице поповского дома у окна стоял, скрестив руки на груди, Антонов. Нервно покусывая губы, он слушал оправдания Германа.
– Не виляй, я сам тебя видел пьяного! Контрразведчик называется! Упустил двух «куманьков», а они, может быть, шпионы!
– Не уйдут далеко, поймаем, – пообещал Герман.
– «Не уйдут»! – передразнил Антонов. – Утешил! Нам время дорого. К большому делу готовимся. Понял или нет, дурья голова?
– Прости, Степаныч...
– А это что за старик у крыльца? – кивнул Антонов на улицу.
– Подозрительный дедок. Лясы точит с мужиками. Выспрашивает.
– Стариков ло́вите! – ехидно скривился Антонов. – Ну, веди старика. Покалякаю.
Ефим Олесин переступил порог, выставив впереди себя огромный суковатый посох, который он научился держать именно так, как держат странники. На глазах черные очки.
– Мир дому твоему, хозяин! – произнес Ефим нараспев. Снял лохматую старую шапку, перекрестился.
– Ты кто? – напуская на себя грозность, спросил Антонов.
– Я Кондрат, людям – брат, молодым – сват, а богу – послушник.
– Потехой занимаешься? В такое-то время?
– Потеха – делу не помеха и мозгам не прореха.
– О! Ты, я вижу, мудрец!
– Господь все видел – мудростью народ не обидел.
– А что ты можешь сказать, мудрец, про моего помощника? – Антонов метнул злорадный взгляд на Германа.
– Тебе надо, начальничек, глуховатого помощничка.
– Это зачем же? – насторожился Антонов.
Герман угрожающе подался вперед.
– Глуховатый-то меньше ерундистиков слухать будет, а нужное дело даже глухой услышит.
Отвыкший смеяться, Антонов широко улыбнулся.
– Мудрец, старик, мудрец! Сплетни слушать они горазды!
– Мудрецом быть нетрудно, коль бог наградил этой благодатью.
– А что же, по-твоему, трудно?
– Добрым быть трудно.
– Почему?
– Потому что делаешь вроде добро, а оно злом оборачивается, делаешь зло – добром отзывается. Никак не потрафишь.
– Не на меня ли намекаешь?
– На всех людей намекаю. А ты тоже человек, значитца, и к тебе приложить возможно.
– Пожалуй, пожалуй... – Антонов задумался. – Добра хочу русскому мужику, а зло по следам ползет и меня затягивает. – Глаза его остановились, как у обреченного.
В наступившей тишине выстрелом прозвучал стук дверцы стенных часов, из которой выскочила деревянная кукушка.
«Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!» – отсчитала она три часа.
– Ишь как кукует, – сказал Ефим. – На чью-то голову накуковывает. Не на мою ли?
Антонов вздрогнул:
– Ну, вот что, старик... Кондратий, говоришь? А фамилия?
– Липатов.
– С каких краев?
– С-под Моршанска. От города ушел... Южные-то края хлебные!
– Хлебные, да не всех кормят. Ну ладно, иди, потешай людей. Мы тебя не тронем. – И Антонов махнул головой, давая знак Герману – проводи, мол.
Через несколько минут Герман вернулся к Антонову веселый:
– Поймали!
– Ну то-то же!.. Где они?
– В амбар отвели.
– Пойдем, сам посмотрю.
...В полутемном амбаре лежали вячкинские мужики Аникашкин и Гаврилов, избитые и полураздетые.
Антонов подошел к Аникашкину и ткнул сапогом в бок.
– Коммунист?
Тот привстал на локоть:
– Чего ж говорить... вы не верите.
– Коммунист, спрашиваю? Отвечай! – озлился Антонов.
– Выходит, коммунист, – едва слышно ответил тот.
– Ну вот тебе, «куманек»! – Антонов ткнул дуло маузера ему в зубы. Раздался глухой выстрел.
– Да что же вы, звери, делаете! – крикнул хриплым голосом Гаврилов, метнувшись от убитого товарища. – Дайте слово-то сказать!
– А-а! Ты агитировать меня хочешь? – осклабился в хищной улыбке Антонов. – Ну-ну, поговори, послушаем... может, пригодится?
– Никакие мы не коммунисты! – захрипел Гаврилов. – Лошадей в Кирсанове по справкам давали, а в справках-то надо было указать, что красноармейцы или коммунисты... Из-за клячонок бракованных пропадаем! Господи! Да что же это? Правде не верят.
– А-а... жить захотелось! Бога вспомнил! А ну на колени!
Гаврилов ошалело уставился на Антонова и машинально отодвинулся к стене.
– На колени, говорю! – взбесился Антонов.
Тот встал на колени.
– Молись и проси меня, чтоб в свою армию взял.
– Зачем же мне в армию? Стар я для армии, детишек куча...
– Молись, подлая душа! – взревел Антонов, взмахнув маузером.
Гаврилов испуганно перекрестился, но сказать уже ничего не смог, словно отнялся язык.
Ефим прошел на край села.
Несколько сухих кусков хлеба, которые болтались в сумке, напоминали ему, что с голоду он не умрет, но ему захотелось хлебнуть хоть несколько ложек горячих щей, промочить пересохшее после свидания с Антоновым горло.
У дороги, на свежих сосновых бревнах, сидели несколько мужиков и двое бандитов, жадно раскуривающих самосад.
– Мир честной компании! – приподнял Ефим край шапки.
Ему никто не ответил. Только покосились на него.
– Эх, и хороши сосенки на венцы, – постучав палкой по бревнам, добавил Ефим, чтобы вызвать мужиков на разговор.
– Они и на винцо сойдут, – ухмыльнулся старший из бандитов.
Чувствовалось, что они уже пьяненькие.
– Тонковаты бревешки-то, – обиженно заговорил сумрачный мужик. – Я ведь потолще просил.
