– Эх, мать твою бог любил, – вдруг крикнул он шутливо, обращаясь к мужику. – Я ведь и забыл совсем сказать тебе... Заговорился, шут гороховый! Голодный ведь я с утра! Давай лапшу варить: моя вода и скала, а твоя мука и сало. Покорми, братец, а то от голоду у меня голова лысеет! И так осталось кудрей на одну ругань с бабой. – И он поднял шапку, показывая свой жиденький чуб.
Бандиты вновь зареготали. Мужик помахал головой в знак согласия.
– А ну-ка дайте мне посмотреть, – вдруг раздался из толпы зычный голос. – Что тут за шут гороховый?
Ефим обмер. Этот голос он мог бы отличить из тысячи. Это был голос Сидора. Как он сюда попал? Ведь с Карасем был в Воронцовском лесу...
Сидор растолкал толпившихся вокруг Ефима антоновцев и резким, быстрым взмахом руки сорвал с него очки.
– Вот ты где мне попался, иуда! – И Сидор изо всех сил ударил Ефима в лицо.
Антоновцы схватили Сидора за руки.
– А ты кто такой? Мы тебя тоже не знаем! – грозно сказал старший бандит.
– Я помощник командира полка! – зарычал Сидор. – А это мой батрак, иуда! Сына убил!
– Был батрак, а теперь нет батраков! – крикнул кто-то из толпы. – Разобраться надо!
– Старик у самого Антонова был!
– Хороший старик! Чего он!
– Батрака ему нужно!
– Подумаешь, генерал!
– Разобраться надо!
Под хор этих сочувственных голосов Ефим встал с земли, стирая кровь с губы.
Сидор рвался к нему, хватаясь за кобуру, но антоновцы оттерли Сидора, успокоив тем, что старика отведут на проверку.
Сидор побежал в штаб, чтобы у самого Антонова взять разрешение на расправу с Юшкой.
Двое дюжих антоновцев взяли Ефима под руки и повели к штабу.
– Ты его прости, старик, погорячился он. Может быть, он спутал тебя с кем, – сказал один из конвойных.
Ефим долго молчал, шевеля сине-красной губой, потом тихо, словно для себя, ответил:
– Простить-то бывает легко, да забыть нельзя.
Соня пробралась к дому Насти задворками и нерешительно постучала в кухонное окно. Она была одета в старую шубейку и укутана шалью.
Настя выглянула в окно и, накинув полушубок, вышла на крыльцо.
– Сонюшка, господи, да ты ли это?
Они долго стояли, обнявшись и плача.
– Ушла от них? – спросила, успокоившись, Настя.
– Да нет... от себя теперь не уйдешь. До дна испить горе придется. Об одном молю, чтобы сразу до смерти прикончили, – не мучиться самой и людей не мучить. С Митрошей Ловцовым связалась – с ним хоть душою отдыхаю.
– Да ну? – по-женски сочувственно удивилась Настя. – Неужели любит он тебя?
– Изменился, бедный. Осмелел. Клянется, что рядом со мной помрет.
Соня заметила, что Настя не приглашает в дом, – значит, кто-то есть у нее. Может, ухажер?
– Я на минутку... – торопливо заговорила она. – Отец меня ждет у леса. Я к нему приходила, а теперь он меня отвезет до Каменки. А зашла я сказать, Настя... – Она огляделась кругом и зашептала: – Если Василия увидишь, скажи, чтобы уходил из этих краев или поберегся... Скоро вся «армия» сюда навалится. Карась говорил мне по пьянке... Пойдет Антонов к Тамбову, чтобы окружить... Скажи Васе, что за зло добром хочу отплатить... – Она судорожно глотнула пересохшим ртом и еще тише прошептала: – И помню... все помню.
– Неужели все еще любишь, Сонюшка? – не удержалась, спросила Настя.
– Да что теперь в том, – вздохнула Соня. – Во мне одной теперь все... И уйдет со мною все в могилу. Взглянуть бы еще хоть разочек на него...
Настя вдруг оглянулась в темный проем сенной двери, заговорщически приложила палец к губам.
– Подожди меня тут.
По улице шел красноармеец, взглянул на Соню, поправил на плече винтовку и пошел дальше, изредка оглядываясь.
Настя вернулась на цыпочках, повела ее во двор.
У окна, выходящего на вишневый садик, остановилась.
– Ты прости, Сонюшка... бояться я тебя стала, как ты с Карасем ушла. С собой-то ты ничего не носишь? – И Настя озабоченными глазами обыскала фигуру Сони.
Соня горько улыбнулась, распахнула шубейку, вывернула карманы.
Настя опустила голову и тихо сказала:
– С уголка потихоньку взгляни... На моей постели он лежит лицом сюда. А часовой на кухне обедает.
Соня жадно приникла к ставне, осторожно заглянув в дом одним глазом.
Василий лежал на левом боку, в полной форме, только без шапки. На правом боку, у раскрытой кобуры, покоилась расслабленная рука с крупными, полусогнутыми пальцами, которые так любили теребить Сонины волосы и так жадно скользили по ее узким плечам.
Усталое, даже во сне сумрачное лицо бледнело на розовой подушке. Соня всхлипнула и, испугавшись этого звука, отпрянула от окна.
Уткнув лицо в воротник шубейки, Соня взяла Настю под руку и торопливо потянула к сеням.
– Проводи меня, Настя. Страшно мне. Хоть до ручья проводи. Патруль ходит.
Настя вывела Соню на зады.
– Про тебя тоже спрашивал, – сказала вдруг она, – но сердито как-то. Злой стал. Убьет, боюсь, а то бы разбудила его. Может, поговорили бы...
– Что ты, что ты, бог с тобой! – отступила от нее Соня. – Никогда! Я грязная... Он никогда меня больше не увидит, удушусь скорее!
– Ну, бог с тобой, Сонюшка, молись за Васю, трудно ему тоже, милая... Прощай.
