– Потолще сам привези, – огрызнулся старший. – Жадён очень. Четверть неполную поставил и табаку жалеешь.
– А жадность-то, она у всех старых людей есть, милай, – заступился Ефим за мужика, рассчитывая у него пообедать. – Вот ты про фабриканта Асеева слыхал? Уж куда богаче его быть, а он какой жадный был? Знаешь?
– Ну, ну, скажи, коль начал, – заинтересовался старший.
Ефим подсел к мужикам.
– Молодые-то пошли моты... Вот и у Асеева сынок, бывалча, на бал с отцом к кому-нибудь приедет – ему баклажку прозрачную с вином шипучим на подносе подносят. Он глоточек отглонет и назад ставит, а тому фициянту рупь на поднос кладет. А отцу поднесут – всю баклагу опрокинет, а на поднос – только гривенничек. Сыну, говорит, можно швыряться деньгами, у него отец миллионщик, а мой, говорит, отец был мужик, мне надеяться не на кого.
– Верно, вот как верно! – обрадовался такой защите мужик. – Хрип гнем, гнем, годами по былочке хозяйство собираем, а сыны разорить готовы за одночасье.
– А то еще и так говорят про Асеева, – продолжал Ефим, заметив, что его рассказом заинтересовались бандиты. – Пришел он к богомазу и говорит: продай мне икону самую дешевую. Сына венчать буду. Тот повел его в подвал, разыскал самую дешевую. Сколько, говорит? Да полтинник хватит. Взял богомаз полтинник, да не удержал, уронил на пол. Асеев чиркнул спичку, вынул из кармана десятку и поджег ее, чтобы светлее было богомазу полтинник искать на полу.
– Да неужли десятку спалил? – в ужасе спросил мужик, ближе придвигаясь к Ефиму.
– Я там не был. Слухом пользуюсь. Врать не люблю, а где совру – людям потеха! – И улыбнулся.
– Сейчас у самого был, – важно сказал Ефим после паузы. – Мудрец ты, говорит, старик, нравишься мне. Ходи и потешай моих людей, дух подымай.
– У Антонова был? – удивленно уставился на Ефима старший бандит. – А зачем ходил?
– А ходил, милай, не по своей воле. Я человек в этом селе новый, вот и задержали, чтобы узнать, кто я.
– И чей же ты? – допытывался бандит.
– Чечкин-изподпечкин, бывший моршанский пономарь, – шутливой скороговоркой отговорился Ефим.
– А очки черные зачем носишь?
– Белизны много стало зимой. Глаза слезятся, на свет бы не глядели!
– А ты, старик, знаешь, из каких частей винтовка состоит? – с напускной грозностью спросил молодой заплетающимся языком.
– Она, грешная, как я слыхал, из трех частёв состоит: железяка, деревяка и ременяка.
Бандиты и мужики дружно захохотали.
Шедшие мимо антоновцы заинтересовались веселой компанией – подошли, окружили Ефима.
– Ну, а как понравился тебе наш главный? – продолжал допрашивать старший.
– Да как тебе сказать... – замялся Ефим.
– Ты по пословице: хлеб с солью ешь, а правду режь, – подзадорил мужик.
– Э-э, милай, с правдой осторожно надоть... Я это еще в ребятенках на своей шкуре испытал. Правду-то не всякую и не всегда молвить можно... Помню, с сестрой Дашкой на печке сижу, а мухота – страшная. И в нос, и в рот лезут, проклятые, ничего не понимают. У Дашки по самым лодыжкам мухи ползают... Она подкараулит штуки три, да как щелкнет, а я со смеху покатываюсь... Мать к задороге: ты чего гогочешь, как гусь возле гусыни? Я уперся: не скажу да не скажу... Слазь, говорит, суда. Мать за скалку: говори, об чем гоготал? Убью! На ляжки, говорю, Дашкины глядел, как она мух ими щелкает. Тут она и давай меня обхаживать! Вот и сказал правду!
Ефимовы слушатели покатывались со смеху, подмигивали друг другу, повторяли, смакуя, его словечки.
– Одним словом, милай, допрежь чем бухать в колокол – посмотреть надобно в святцы. У нас в селе однова такая была оказия, что от смеху может пузо лопнуть, особливо кто пузатый.
– Давай рассказывай! – неслись со всех сторон подбадривающие крики, и Ефим уже вошел в роль, почувствовав себя в центре внимания.
А толпа все росла, над нею в морозном воздухе медленно плыли дымки от цигарок.
– Был у нас в селе Гурей... Приглядел сыну невесту – и собой сдобную, и приданым не последнюю. А сын-то – показывать стыдно. Вот и решил Гурей вместе со сватами послать своего брата, чтобы тот поддакивал, где нужно... Ну и пошли. Слово за слово, сваты расхваливают хозяйство Гурея. Две лошади, говорят, есть. А брат Гурея добавляет: «А вы жеребчика еще забыли...» Две коровы, говорят. «Да что там – две коровы, у него целое стадо во дворе!» – прибавляет брат. А невестин отец, не будь дурен, и спроси: «А как сын-то? Глуповат, говорят». Братец-то не подумал и бухнул: «Да что там глуповат! Совсем дурак!»
Толпа грохнула, а Ефим только хитрой улыбочкой обошелся: не понимают дураки, что над собой смеются...
– После того стало в селе два Гурея – один одного дурее. И мне мой отец после того завсегда внушал: «Бойся, сынок, корову спереди, коня сзади, а дурака со всех сторон...»
Толпа устала от хохота. Ефим понял, что пора намекнуть мужику, купившему бревна, насчет обеда.
