– Эй, эй, хватит баловать! – соскочила она с его рук. – Рано женихаться. Два дня знаешь, а норовишь все враз сцапать. – Она села на траву, кусая колосок. – Сядь лучше, расскажи про себя, какой ты?
– Какой? Полюблю – засохну! – передразнил он ее.
– Не похоже, Петя. Легкий ты на словах, по глазам вижу.
– На словах легкий, зато на деле тяжелый. Офицерье в Тамбове разоружал знаешь как? Влетаю в дом: кто тут который и почему? И наган на стол!
Кланя приласкалась к Петьке, положив голову на его грудь.
– А это что у тебя? – ощутив в нагрудном кармане какой-то предмет, спросила она и полезла рукой.
– Это, Кланя, я целый сад с собой вожу.
– Какой сад? – Она вынула небольшой черный кисетик.
Он отнял у нее, развязал.
– Видишь, семена? Осенью вернусь домой и сад посажу. Не простые тут семена, Кланя... ученый дал. А получилось чудно.
– Чудно? Расскажи.
– Я в Козлов хлеб с продотрядом привез из Никифоровки. Недавно это было совсем. Ну, пошел город посмотреть. Гляжу – сад большой. Яблочки, вишни. А я по садам с детства любил лазить. Эх, думаю, покушаю барского яблочка, ничего, что зеленое! Сойдет с голодухи. Цап с ветки и в рот, а из-за кустов дядька с седой бородкой: «Это что ж ты, разбойник, делаешь?» – «Ничего, говорю, барин, для революции на два зеленых яблочка пострадаешь!» И чавкаю себе спокойно. Он подошел и говорит: «Не барин я, а садовод, а, во-вторых, ты с опытных яблонь плоды сорвал, семян сколько загубил». – «Еще не загубил, говорю, вот наковыряю себе в карман и дома сад посажу». – «Темнота, говорит, кто же зеленые семена сажает? Идем, дам тебе хороших семян...» Отвалтузит, думаю, дома-то. Там, глядишь, у него подмога. «Идем, идем, говорит, не бойся». Эх, была не была! И чего у него там нет, мать честная! Достал он мне из разных пакетов по нескольку семеночков – и вот в этот кисетик. С меня дурь-то и слетела. «Прости, говорю, барин, то есть гражданин садовод. По темноте, по глупости забрел». Смеется: «Вали, говорит, сажай сад, товарищ красноармеец».
– Как интересно, Петя!
– Вот пойдешь за меня, вместе сад сажать будем, а то мои старики слабые стали, жениться мне пора.
– Ой, что ты! Куда я из родного села пойду? Завезешь да бросишь.
Петька недовольно вскочил с канавы, одернул гимнастерку.
– Эх, заболтался я с тобой, Кланя. Комиссар теперь проберет! – Потом, помолчав, добавил: – Завтра с вашего края начнем, с Потапа Свирина.
– У нас-то с маманькой не берите!
– Женщин мы не трогаем. А вот у Потапа ковырнем. Небось знаешь, где спрятал? – И он с улыбкой притянул Кланю к себе.
Она податливо повисла на его руках, нехотя проговорила:
– Чужую рожь веять – глаза порошить, Петенька.
– Все равно найду!
– Жадюга он, – уклончиво сказала Кланя. – Хоть и помогает нам, а жадюга. Ненавижу я его, как жук в навозе копается с утра до ночи. Небось и хлеб под навоз спрятал. Дня три коровник чистил. Неспроста.
Петька схватил ее на руки, поцеловал.
– Ох и хитрый ты, Петька. Засохну по тебе.
Петька донес ее до риги и, поставив на землю, убежал прочь.
Юшка ездил на своем коне, радостно дергал сшитые из обрывков кожи вожжи. Кто в эти дни мог сравниться с ним счастьем?
Он и не подозревал, что так много найдется любителей на его подводу. Тому отвези, того привези, и все что-нибудь платят. Вот когда зарабатывать начнет Юшка! Не то что у Сидора.
Хорошо вдовушки угощают самогонкой, щедро, язви их корень! Частенько стал Юшка возвращаться с извоза пьяным. Панька распрягал лошадь, ругал отца, а тот и не думал обижаться. Влетал в хатенку с плясом: «Ходи, изба, ходи, печь, хозяину можно лечь, можно лечь, можно спать, можно женушку обнять!»
Но на этот раз Юшка перебрал, видно. Заснул прямо на телеге. Лошадь стояла у плетня, лениво доставая губами густую траву.
Продотрядчики шли мимо. Петька Курков подошел к телеге.
– Эй, братцы, да это Юшка спит! Мертвецки пьян! Летит его батрацкая душа в рай, а мы ее ждем в Совете. Вот какой он нам помощник. Ну, погоди, пьянчуга, сейчас мы тебя проучим. Хлопцы, айда сюда!
Аккуратно сняли Юшку с телеги – он только буркнул что-то, дрыгнув ногой, – положили у плетня и привязали его за веревочный пояс к колышку. Сели на телегу и поскакали к дому Потапа.
Василий, Андрей Филатов, Сергей Мычалин уже были во дворе Потапа и жарко спорили с недавним председателем Совета. А из сеней испуганно выглядывали две худенькие дочери хозяина.
Василий зачитал решение комитета бедноты: у Потапа Свирина реквизируется одна лошадь для вдовы красноармейца, погибшего на фронте.
– Что ж, – тяжело вздохнул Потап. – Вдове нужна лошадь. Ребятишек куча. Я сам хотел ей отдать. А хлеба больше нет. Сход решил по десять фунтов с едока – я по двадцать отвез. Вон, спроси у Сергея. Отвез я, Сергей?
– Верно, привез вчера, – ответил Сергей, шагнув деревянной ногой к Потапу. – Только ты што ж себя со всеми равняешь? Сход для середняков постановление сделал, а не для кулаков.
– А меня кто же в кулаки-то записал? Я Аграфене каждый год помогаю. Спроси ее, сколько хлеба ей дал? Вон он, мой хлебец, где.
