Там сидела, прислонясь к стене, пьяная женщина. Она едва держала в руке стакан, другой рукой ловила огурец, катавшийся по подстилке.
– Тебе кого? – охрипшим голосом спросила она Машу.
– Соню Елагину.
– На кой она тебе? Ты кто?
– Я Маша Ревякина. Мне поговорить с Соней надо.
Женщина вдруг резко поставила стакан, выплеснув на подстилку самогон. Черные глаза ее впились в Машу.
– Нечего с ней говорить. Нет ее...
– Про мужа хотела у ней узнать... Может, она знает чего?
– Куда ж он подевался? – с издевкой спросила женщина.
– В армию его взяли, Тамбов защищать, а там, говорят, белые теперь.
Женщина вдруг рванула подстилку, смахнув с нее и бутылку, и стакан, и огурец. Медленно, опираясь о стенку, встала и пошла, нагнув голову, прочь от дома.
Маша успела отметить ладную стать женщины и пожалела: такая молодая и так пьет.
– Тетенька, дядя Костя пришел с поля, – услышала Маша за спиной голос девочки. – А тетя Соня опять пьяная.
– Где она? – спросила Маша.
– Да вон пошла...
– О господи, да что ты, девочка! Ошиблась ты. Неужели Соня такая?
– Пятый день пьет.
– Да ты что говоришь-то? Может, другую тетю Соню мне показала? Мне Ямщикову дочь надо, дяди Макара.
– Ну так она это и есть. И дом ее. Она с теткой жила. А тетка померла. Вчера схоронили.
– О господи, да что же это такое? Ушам своим не верю. Неужели все правда? – Безотчетная жалость к Соне вдруг больно коснулась сердца, словно Соня и не была ее соперницей.
Маша испуганно перекрестилась, оглянувшись в ту сторону, куда ушла Соня, заторопилась домой.
Усатый унтер Вербилов сидел на порожке, поджидая Машу.
– Вот она тебя искала, дядя Костя.
Маша поздоровалась, назвала себя.
– Коммунистов и евреев всех перестреляли, – сказал Вербилов, – а пленных – по домам. Про Василия Захарова не слыхал. Разве он не в коммуне?
– Да взяли его перед этим.
– Может, убит, а может, и жив, да в бегах. – Вербилов сплюнул. – Ну, я пойду.
Маша уже забыла про Соню – так оскорбило равнодушие этого человека к ее горю.
Макар привез тогда Соню в свой дом. Достал из похоронки бутылку первача, которую берег на всякий случай, налил в кружку.
– Выпей, дочка, на душе отмякнет, да и уснешь крепче. Господи благослови.
Соня покорно взяла кружку, выпила, словно воду, – только закашлялась. И – тихие, обильные, освобождающие душу слезы полились из ее глаз. Она откусывала свежий, душистый огурец, обмоченный слезами, и ей казалось, что отец заботливо посолил его, хотя в доме второй день не было соли.
«Отойдет», – думал Макар, глядя на слезы дочери.
Ан не отошло... А тут еще сестра умерла. Одна осталась Соня. И теперь проклинает Макар себя, зачем толкнул дочь на такое угарное забытье.
Ругал ее, уговаривал, стыдил – молчит, как каменная, и пьет. Макар обошел всех баб по хуторам, упрашивал не давать ей самогонки, а к вечеру Соня опять лежала на сеновале, облепленная мухами. Видно, в соседнее село ходит. Не пойдешь же объяснять по всем селам – только свой позор разнесешь... Горе, как рваную поддевку, надо оставлять дома.
Макар вздыхает, оглядывается на спящую жену и снова приникает к окну, откуда видна дверь Сониного дома. Сегодня молотили долго. Думал, что с устали поленится идти – три километра туда да три обратно. А вот ушла же. И до сих пор не вернулась.
Храп лошади и скрип повозки заставили Макара вздрогнуть: уж не казаки ли? Он еще ближе приник к стеклу и увидел подьезжающую к его дому телегу. Даже в темноте разглядел Макар, что на телеге кто-то лежит пластом. Неужели Соня?
Он метнулся к двери, чуть не сбив с лавки ведро.
– Это ты, Макар? – Невысокий человек спрыгнул с телеги.
Макар, не отвечая, кинулся к телеге. Там лежал мужик – это успокоило Макара, он повернулся к вознице и ответил, тяжело вздохнув:
– Я...
– Ты чего такой пужаный? – спросил очень знакомый голос.
– Кто ты? Откуда меня знаешь?
– Скажу – упадешь, – с улыбкой ответил тот. – Сидора Гривцова похоронил ай нет? – заключил почти шепотом.
– Батюшки, постой, постой... Да как же это? Жив, значит? Голос твой, верно, а от тебя и половины не осталось. Худющий-то, господи, и без усов!
– Побывал бы, где я, так и хуже стал бы. Ну, да еще поговорим, помалкивай. Надо вот человека скорей домой отправить. Это Митрошка, Артамонов сын.
– Дядя Макар, здорово! – слабо произнес Митрофан. – Не знаешь, жив батя?
– Лежи, лежи, Митроша, не беспокойся. – Сидор поправил на нем шинель.
– Казаки Митрошу подстрелили, домой он шел. Хотел я сам отвезти его в Кривушу да кое с кем там рассчитаться, ан не судьба. Казаки из Тамбова уходят дальше.
– Зайдем в избу-то, – предложил Макар.
– Давай зайдем. Митроша, полежи тут один, мы сейчас придем... Ты, Макар, бабе не проговорись про меня, Пресняков я – продагент.
– Будь в надёже...
Когда вошли в сенцы, Сидор заговорил снова:
– Я хочу тебя попросить отвезти его домой, мне нельзя появляться в Кривуше.
– У меня у самого горе... Только что сестру схоронил, и дочь с пути свихнулась.
– Ну как же, Макар... Нельзя такой грех на душу брать. Не отказывайся, отвези парня в Кривушу. Мне к заре надо опять в Сампуре быть. А тут я, как волк, теперь прячусь по задворкам.
