– Вот, брат, в какие времена дети наши рождаются, – раздумчиво сказал Василий, вспомнив Любочку в люльке.
Панька промолчал, только тяжело вздохнул.
– Ну, не унывай, – потрепал его плечо Василий, – главное, чтоб живы остались.
– Вот то-то и оно-то... Да, я ведь к тебе с поручением (хотел сказать по старой привычке «дядя Вася», да какой же он дядя!)... Чичканов наказал: как выздоровеешь, то в военкомат не ходи, а прямо к нему.
– Спасибо за заботу. Увидишь – скажи: Ревякин на любое задание готов, куда пошлет партия.
– А меня – куда пошлет комсомол!
– Верно, Паша, будь верным бойцом коммуны!
– Слушаюсь, – с улыбкой козырнул Панька.
– Если раньше меня увидишь своих – накажи в Кривушу: жив, мол...
– Скажу, дядя Вася! – выпалил Панька. Опомнившись, что все-таки не так назвал, растерянно махнул рукой и выбежал из палаты.
Широкоскулое, бледное лицо с бесцветными глазами смотрело из маленького зеркальца. На подбородке и щеках полосками засохла мыльная пена... Антонов со злостью швырнул бритву на окошко. Бритва сбила зеркальце, и оно упало, расколовшись пополам.
Плеская на лицо холодную колодезную воду, Антонов старался успокоиться, но больное самолюбие, словно нарыв, напоминало о себе с каждым ударом сердца.
Природа не создала его красивым, партия эсеров не оценила по заслугам его прежнюю деятельность, а большевики подарили – как мальчишке – маузер за очень рискованную операцию по разоружению чехословаков на станции Кирсанов. Никто не знает, как хочется Александру Антонову высоких почестей, криков «ура», подобострастных взглядов толпы...
А приходится прятаться у грязных мужиков, слюнявых святошей, по лесным землянкам и зарослям, как затравленному волку. Вместо подобострастных взглядов – недоверие и насмешки на хитрых лицах мужиков, готовых продать, если много заплатят.
И с каждым днем в сердце росла злоба на всех и вся, жажда мести за свои обиды и унижения переполняла самолюбивую душу.
– Маруська! Полотенце! – кричит он, стиснув зубы.
Маруська Косова, фанатичка, эсерка из Камбарщины, пристрявшая к нему еще в Кирсанове, до побега, с собачьей преданностью служит ему теперь.
– Мокрое дала! – швыряет назад полотенце. – Сама вытиралась?
– Не злись, Шуреночек, другое дам, не разглядела я.
Брезгливо промокнув тонким полотенцем землистые скулы, Антонов сел к столу под образа, взглянув в окно.
– Герман с почтой подъехал. Зови.
Здоровенный рыжеусый детина с налитыми хмелем глазами вошел без стука, козырнул. Подал Антонову засургученный пакет и свернутые в трубку газеты.
Разрывая пакет, Антонов спросил:
– Привыкаешь к своей должности?
– Привыкаю, – осклабился Максим Юрин, которому поручил Антонов контрразведку и дал кличку Герман.
Антонов развернул серо-зеленый тонкий лист и нахмурился.
– Растяпы! – вскричал Антонов. – Не могли днем раньше сообщить! Ленивые интеллигенты – все эти горские, вольские!
В пакете было сообщение Тамбовского губкома партии эсеров о захвате казаками Тамбова и об отходе штаба Укрепрайона в Рассказово.
– Мы бы такой налет устроили на Рассказово! – сокрушенно скомкал бумагу Антонов.
– У них агенты трусы! – пробасил Герман, сверкнув глазами. – Ползком ползают, дождешься их!
Антонов швырнул письмо на стол, развернул газету «Известия Тамбовского губсовдепа».
– И газеты старые прислали!
Глаза Антонова остановились на заметке «Меньшевики и зеленые».
«В районе прифронтовой полосы Тамбовской губернии появилась банда под предводительством прославленного в дни керенщины...»
Антонов сразу догадался, что это о нем пишут. Он удовлетворенно ухмыльнулся: большевики и то признают прославленным, а свои только поучают. А ну, что дальше пишут?
«...начальника кирсановской уездной милиции, меньшевика Антонова...»
Антонов вдруг захохотал и слезящимися от смеха глазами уставился на Германа.
– Слышишь, Герман, я – меньшевик! Умора! Похож я на меньшевика? А? Черти хитрые! А ну, кто это пишет? Ульев какой-то. Может, он сам меньшевик и их ко мне сватает? Да они, пачкуны сопливые, никому не нужны!
– «Банда Антонова, как и всякая неорганизованная кучка грабителей, – читал он уже вслух, изредка поглядывая на Германа, – делает налеты на Советы, разоряет и сжигает избы, терроризирует население – по большей части бедняков, вырезает коммунистов, убивает советских работников и удаляется в трущобы, чуть ли не под крылышко бело-зеленой армии, до более благоприятного момента для налетов...»
– Как, плохую трущобу мне комендант Трубка нашел? – Антонов обвел взглядом стены рубленого дома Акатова, эсера из села Рамза. – А насчет крылышка... Мы сами скоро всех под свое крылышко возьмем. Свою зеленую армию создадим, без беляков, без генералов!
Кошкой вползла в дверь гибкая, хитрая Маруська Косова.
– Батька Наумыч к тебе пришел, – сказала она и пошла за занавеску убирать постель.
– Иди, – сказал Антонов Герману. – После зайдешь.
Плужников перекрестился, степенно расправил бороду и сел к столу.
– На, читай, Гриша, что про меня мелют. – Антонов сердито двинул по столу газету в сторону Плужникова.
Тот прочел газету и положил на стол.
