Дома все живы и здоровы. Ждут не дождутся. Аграфена приезжала проведать дочь и посмотреть на внука. Андрей Филатов тоже заходил повидаться – он приезжал в Тамбов на съезд коммун вместе с Панькиным отцом. Ефима избрали в коммуне завхозом, с непременным условием ходить в ликбез, дабы выучиться читать бумаги и расписываться. Дело идет туго, но кружки и палочки он уже осилил.
Василий слушал Паньку и Клашу с любопытством, ему дорога была каждая мелочь быта коммунаров, рассказанная Аграфеной. И он все ждал, что догадливая Кланя скажет про Машу.
Но ни Кланя, ни Панька ни словом о ней не обмолвились.
Спал Василий тревожно, встал рано.
Парашка суетилась на кухне, готовя завтрак.
– Что рано вскочил? Спал бы. Я сейчас картошечки сварю, больше-то нечем потчевать, не обессудь.
– Некогда, Параша. Я в столовой позавтракаю.
– Куда ж теперь-то?
– Куда пошлют.
Василий надел шинель, подпоясался широким ремнем.
– Ну, спасибо за ночлег, Параша.
Парашка как-то придирчиво осмотрела его стройную фигуру и будто невзначай спросила:
– Про Соню-то Панька тебе рассказал?
– А что про нее говорить-то?
– Пропащая ведь она.
– Куда же это она запропала? – как можно равнодушнее спросил он, шагнув к двери.
– Пропащая, говорю, ай не слышишь? Пьет напропалую! Казаки ее во рже испоганили...
– Что? – Василий неверящими глазами уставился на Парашку, потом оглянулся на дверь и испуганным шепотом спросил: – Кто тебе сказал?
– Сама Соня сказывала. Была она здесь.
– И они знают? – указал глазами на дверь.
– Знают. Она и к ним заходила. Панька даже рассказал ей, как тебя видел в лазарете.
Откуда-то со дна души всплеснулась забытая сладкая боль. И Соня, представившаяся ему тогда в вечернем окне рассказовского лазарета видением, теперь вспомнилась очень живо... Значит, она приходила посмотреть на него! Тайком!
Василий стоял перед Парашкой, опустив голову, и молчал. Старался как можно ярче вспомнить потрескавшееся стекло в окне, к которому приникло милое лицо. Нет, не может быть, чтобы Соня стала пропащей! Не может быть! Она могла наговорить на себя.
Василий медленно поднял голову и умоляюще посмотрел на Парашку.
– Как жалко-то ее, голубушку, – сочувствующе всхлипнула хозяйка. – Обрюзгла вся от самогонки.
Василий молча пошел к двери.
Ему хотелось забыть о ней, хотелось представить ее пьяной, дурной, постаревшей, растрепанной, но – тщетно. Белое ярко-красивое лицо манило к себе неотвязно. А сознание того, что нет теперь уже больше этой красоты и чистоты, поднимало в груди неизбывное желание увидеть Соню.
Зима нагрянула совсем неожиданно.
После обильных осенних дождей сразу ударили морозы. Потом валом повалил снег – к концу ноября он лежал на улицах Тамбова уже глубоким слоем. Выстуженные дома сиротливо жались к поблескивающим на солнце сугробам. По пустынным улицам гулко раздавался треск тесин, отрываемых от заборов на топку.
Только в центре города кипела жизнь. Из учреждения в учреждение бегали тощие служащие с папками и портфелями в руках, лихо проносились извозчики.
Сюда, к центру, тянулись и обыватели – послушать ораторов, почитать газеты. На заборах афиши, плакаты, объявления, газеты пестрыми пятнами бросались в глаза. Их было много. В них – последние известия с фронтов, призывы, приказы, предупреждения. Все это надо знать, чтобы жить тихо и мирно в этом новом беспокойном мире. И обыватель всматривался, вслушивался, читал... Даже буржуйчики осмеливались подышать «большевистским воздухом».
...«Товарищ! Царство рабочего класса длится лишь два года – сделай его вечным!» – лезли в глаза буржуям крупные слова с плакатов.
...«Идет хлебная неделя! Крестьяне должны за эту неделю сдать все хлебные излишки в общегосударственный котел!» – висел призыв на базаре.
...«Товарищи красноармейцы! Все на борьбу с сыпняком! Вши убили тысячи красноармейцев. Вошь опаснее белогвардейца! Смерть вшам!» – писалось в газетах.
...«В селе Воронцовка, в клубе совхоза, поставлен спектакль «Марат». Артисты – члены Тамбовского пролеткульта».
...«В селах свирепствует сыпной и брюшной тиф, а также оспа. Ежедневно уходят в могилу пять-десять человек. Фельдшер не имеет медикаментов».
Обыватель торопливо отходил от газеты, приклеенной на заборе, и, зябко ежась, поднимал еще выше воротник. «Как это там живут люди, в селах?» – удивлялся он, шагая к своему дому.
А степные села, утонувшие в снегах и нищете, жили своими тревогами и заботами... Во многих нетопленных избах застывала вода, люди в жарком бреду метались на полатях, устланных вшивым тряпьем.
Здоровые, укутавшись в шубы, выглядывали в маленькие, наполовину прикрытые навозом, оконца и ждали своей очереди. Топили печи навозом или соломой, не для тепла – пищу сварить. Зиму протопиться – навоза не хватит. Видно, кутайся да жди солнца...
Мужики, переболевшие первыми в селе, становились похоронщиками. Ходили по селу, примечая жертвы, возили на кладбище мертвецов, завернутых в рогожу, – некому было делать гробы, некому было отпевать и провожать в последний путь.
