В церкви лежало несколько раненых бойцов, за которыми ухаживали Кланя и жена Маркина. Раненые не знали, что происходит там, за каменными стенами церкви, но по настроению арестованных бандитов, которые содержались тут же, догадывались, что дело плохо.
Кланя не спала вторую ночь, глаза ее невольно закрывались, как только она присаживалась к изголовью раненых.
При свете керосиновой лампы лицо Клани казалось испитым, желтым, как у мертвеца, на нее жалко было смотреть.
Под высокими сводами церкви даже звук кашля раздавался как выстрел. Кланя вздрагивала, вставала на ноги, чтобы отогнать сон...
А Панька в это время скакал за санями, на которых стояло два пулемета, а между пулеметами сидел командир полка и сам управлял резвым жеребцом, которого специально впрягли в первую повозку.
Восемь пулеметов с четырех повозок, несущихся цугом по улице, подняли такую панику среди бандитов, уже готовящихся расположиться на ночлег, что они, не успев даже одуматься, в страхе разбегались в стороны.
Уже на окраине села пулеметы замолкли, и Панька вырвался вперед, чтобы предупредить своих.
Вскоре батальон ВЧК с криками "ура" двинулся к церкви по образовавшемуся коридору, а Маркин взял с собой эскадрон, который был здесь, и поскакал по другой улице в сторону Комаровки на выручку полка ВЧК.
Бандиты, услышав крики "ура" и пулеметную стрельбу на другой улице, смешались - решили, что их окружает свежая воинская часть.
Как ни орал Антонов на отступающих в беспорядке "подушечников", вернуть боевой дух уже не удалось.
А вот мощное "ура" покатилось и со стороны Комаровки. Артиллерийские залпы от церкви прекратились. Батальон ВЧК соединился с осажденными батальонами. Вместе они повели атаку в сторону южной околицы села, где разместился антоновский штаб.
На рассвете полк ВЧК, которым командовал Ворсвик, прижал несколько сот в беспорядке отступающих пеших бандитов к речке, уже наполнившейся мутной вешней водой, но еще не вскрывшейся.
Маркин, который теперь действовал вместе с полком ВЧК, со своей пулеметной бригадой галопом поскакал к мосту.
Толпы обезумевших от страха бандитов, успевших приодеться в Пахотном. Углу в полушубки, кинулись на мост.
Пулеметным огнем Маркин сбросил их с моста, они шарахнулись в воду, залившую лед: скользили, падали, ползли по воде, догоняемые свинцом пулеметов.
- Искупайтесь, гады, охланите, проклятые! - приговаривал Панька Олесин, заменивший командира у пулемета.
2
Антип Семилетов, высокий, как жердь, старик с белой бородой, стоял в сумерках на краю села и прислушивался к далеким звукам частой стрельбы...
В Рассказове шел бой.
Последний сын Антипа, Прошка, рыжий сорванец, мечется теперь где-то с антоновцами...
Побеждают или бегут, спасаясь?
Обещал Прошка достать в Рассказове сукна. Много уже навозил Прошка домой всякого добра. Радуется подаркам мачеха, заражает этой ядовитой радостью и Антипа. Ощупывая руками привезенные сыном с очередного рейда вещи, забывает он, что уже три старших сына сложили головы где-то далеко от дома.
Первого расстреляли как злостного дезертира; второй мечтал привести отцу из Ивановского совхоза племенную матку - он "служил" у Богуславского, - да так и остался у каменной стены конюшни вечно нюхать конский помет. Третьего снарядом разорвало в бою...
Рождались они - все четверо - друг за другом. Росли крепкими, здоровыми - все в отца. Хотелось жене дочку, да бог просьбе не внял, пятая беременность свела Феклу в могилу... Остался Антип с сынами вдовствовать. Долго не мог он по сердцу найти себе бабу. Но однажды привел из Рассказова красивую, ладную мещаночку с белыми кудряшками и велел сынам любить ее и жаловать, как мать.
Баба оказалась работящей, с сынами ужилась, но Антипу с ней не стало покоя - жажда наживы, жадность к накоплению всякого добра была в ней настолько неистребимой, что Антип со страхом глядел в ее красивые насмешливые глаза - не ведьма ли в ангельском лике?
Он считал себя тоже скупым, но в глазах новой жены оказался "простодыром и мотом".
Варвара, так звали жену Антипа, приучила детей тащить в дом все, что плохо лежит, и повзрослевшие мальчишки вскоре стали отчаянными ворами. Недаром на селе сложили прибаутку: "У Антиповой Варятки все пасынки ворятки".
Шло время. Богатела семья Антипа. Сыновья уже работали в поле. Днем пахали, а вечерами крали и перепродавали лошадей. Некогда им было гулять на вечерках с девками, и по селу пополз слушок, что их всех приворожила молодая мачеха...
Приворожила она и Антипа, да не тем, о чем говорят люди... Но и теперь ждет она не дождется Прошку с награбленными в Рассказове отрезами сукна.
Антип стоял и слушал, а в глазах его уже скакали к селу розвальни, а в них - весело размахивающий вожжами сын...
Прошка... последний, самый бедовый и удачливый...
Но вот заглохла стрельба, горизонт озарился заревами пожаров. Кто кого жег? Неизвестно.
Антип постоял еще несколько минут и зашагал домой.
На заре Прошка прискакал верхом. От седла, которое Антип справил еще до революции, отвязал кусок шинельного сукна, бросил к ногам мачехи и, не слезая с коня, сердито буркнул:
