В доме Захара болезнь пощадила только Машу и ее грудного младенца. Это было на удивленье всем соседям, где в тифозной горячке корчились и стар и млад. И ведь не то чтобы береглась Маша, нет - ухаживала за всеми, часами просиживала около Мишатки, начавшего поправляться. Знать, здоровье оказалось сильнее болезни. А к Любочке Маша никого не подпускала и из зыбки, подвешенной к потолку, почти не брала ее на руки. Каждую пеленочку по нескольку раз в день просматривала. Попробуй, хвороба, взять такую крепость!
Захар потянулся за Мишаткой - стал сидеть, а Василиса совсем ослабла - едва дышала. В одну из метельных ночей, под страшное завывание в трубе, уснула и больше не проснулась.
Маша рано затопила печку: тайком от свекра дожигала плетень - хотела отогреть больных и высушить пеленки, как вдруг услышала голос Захара:
- Мишатка, проснись, бабушка померла.
Маша впервые увидела смерть близкого человека, она растерялась, не знала, что делать, только рыдала над холодным телом свекрови, разговаривая и советуясь с ней, обвиняя себя за то, что больше уделяла внимания Любочке и Мишатке.
- Плачь не плачь, Маша, а дело делать надо, - глухим от слез голосом сказал Захар. - Иди в коммуну, проси помощи, не справимся одни.
Маша пошла к отцу.
Постояла над соломенной постелью больной матери, поплакала вместе с ней о Ванюшке, но, к ужасу своему, почувствовала, что в душе нет такой жалости к брату, как к Любочке и Мишатке.
Ефим пришел вместе с поляком. Горе подняло Захара на ноги; пошатываясь, опираясь о стены, он ходил по избе, что-то отыскивая.
- Гроб с потолка сымите, - тихо приказал Захар. - Василиса как знала, что некому будет гробы делать, заранее приготовила. Ругал ее, а она тайком привезла. Еще до тифа, слабая была, чуяла, знать...
Принесли гроб, положили. Маша привела откуда-то убогую монашку. Погнусавила монашка молитвы, почадила свечой, - с тем и проводили Василису на вечный покой в неглубокую могилку, выкопанную слабыми руками Ефима.
Захар остался верен традиции - устроил поминки. Самогон, который раздобыл где-то Ефим, почти никто не пил, налегали на овсяный кисель. За столом сидели только те, кто хоронил, Настя, приехавшая из Падов, да Аграфена, только что вернувшаяся от Клани.
Не столько поминали умершую, сколько говорили о живых. Аграфена похвалилась квартирой, которую дали Паньке почти в центре Тамбова, рассказала про Василия. Его направили работать в кирсановскую Чека ловить бандитов, убивших Чичканова.
Маша слушала рассказы Аграфены, укачивая Любочку и баюкая свои мечты о возвращении Василия домой.
- И хлеб теперь у них есть - и белый и черный, - тараторила Аграфена. - А Панька - ну прямо комиссар!
- Что это за черный хлеб появился? - спросил сердито Захар. - Не знаю что-то такого.
- Да аржаной так зовут в городе.
- Ржаной он и есть ржаной, а черный бывает только черт!
Захар махнул рукой на Аграфену и подсел к Ефиму.
- А что, Ефим, написать письмо Васятке аль нет? - поинтересовался он у свата.
- Зачем тревожить? - ответил Ефим. - Не будешь вить откапывать? А он на большом посту, делу мешать не надо.
- Ты теперь тоже в начальники пошел, - с легкой ехидцей сказал Захар. - С грамотой как? Осилишь?
- Вот Любомир меня обучает. По складам начинаю пахать в букваре. Ох и трудно! Но зима велика, делать; нечего, обучусь.
Любомир одобрительно помахал головой:
- Ефим Петрович очень способный ученик, из всего ликбеза. С ним приятно беседовать, он говорит прямо стихами.
Захар с завистью почесал затылок, промолчал.
- Жизнь крестьянская темна и тяжела, - продолжал Любомир, - трудно Ленину просвещать народ, ох трудно!
- Хлеб и без грамоты родится, ему руки нужны, а не бумага, - с суровым упрямством произнес Захар.
- Верно, Захар, - подтвердил Ефим, - хлебоедов стало много, а хлебоделов не хватает. Последние мрут. Кто на фронте, кто от тифа. Обнудел народишко и поредел. А в городах-то иной не пашет, не волочит, а деньгу в карман толочит.
- И конца смуте не видать, - в тон Ефиму заговорил снова Захар. Друг дружку поедом едим, ножку подставляем, толкаемся, а все из-за чего? Из-за хлеба да через золотишко. Богатые через золотишко страдают, а мы из-за своего хлеба горемычного. А хлеб, я так думаю, он дороже золота. От золота край не откусишь, коль голод припрет... Вот говорят: Ленин умный, знает, как и что. Да, может, он и умный, и знает все, но меня сумление гложет, спать не дает: а ну как он только один знает, по какой стезе дальше итить? Здоровьечко слабое, подраненный... А ну как за моей Василисой вслед? Туда вить всем одна тропочка... Что тогда? Кто знает, дальше куда надо? И как? Наломаем без него дров - расхлебывать сами будем. Вот тут и пораскинешь дурьей башкой: на печке сидеть аль в ликбез итить? Картошку сажать аль кружочки выводить на бумаге.
