- А если бы еще вы посмели взять, - зловеще тихо сказал Антонов-Овсеенко. - Я собственной рукой расстрелял бы вас. А сейчас идите. Я отдаю вас всех под суд.
Когда начальник госпиталя вышел из кабинета, Антонов-Овсеенко сел.
- Стрелять таких завхозов надо, холера им в бок! - Это ругательство означало его крайнее раздражение. - Вот так, товарищ журналист... а вы говорите: топить кабинет! Да вот такой ангелок выйдет из кабинета и скажет: всех ругает, а сам, как барин, сидит в тепле да в уюте! Так-то! Ну, а пока - до свидания! Дела не ждут.
В дверь просунулась бородатая голова с благообразной прической на пробор и зычно спросила:
- Скоро, что ль, председатель, мужиков примать будешь? Терпежу нет больше.
- А у вас что? Неотложное дело?
- Было бы отложное - так отложил бы. Двадцать верст отмерил!
- Ну, заходите.
Мужик вошел бочком, провел ладонью по волосам на две стороны и полез рукой за пазуху.
- Садитесь. Как ваша фамилия?
- Наша-то? Наша фамилия Ворожейкин.
Владимир Александрович принял из рук мужика сложенную вчетверо грязно-серую бумагу.
В ней было написано: "Всем мирским сходом села Жигаловки жалуемся, что из числа отряда красноармейцев товарищ Уткин делал незаконное насилие над гражданином дезертиром, а именно: он избил Морозова Павла Герасимовича. Просим исполком и комитет партии коммунистов (большевиков) выяснить и спешно дать наказание по закону за самосуд и впредь пресечь в корне такое поступление. Он же, Уткин, нарушил религиозный обряд в церкви, взошел в шапке, а потому также и этот вопрос выяснить и дать наказание товарищу красноармейцу товарищу Уткину и обо всем донести в Жигаловский Совет для объяснения гражданам..."
Под бумагой стояло несколько фамилий, а рядом - крестики (крестики ставили неграмотные). Владимир Александрович внимательно посмотрел на лицо крестьянина - оно выражало лишь тупое любопытство.
- Товарищ Ворожейкин, а почему вы сразу в Губисполком пришли? С этим можно было бы разобраться в волости. Можно было бы передать заявление начальнику продотряда...
- Никакого нашего доверия местным властям нет. Об себе только думают, друг дружку покрывают. Ты у нас главный в Тамбове, ты и разбирайся.
- А могу ли я один все жалобы по губернии разобрать? Кто же за меня важные государственные вопросы решать будет?
- Коли главный - должон всем угодить. А наш вопрос тоже государственный - таких красных армейцев народ не хотит...
Антонов-Овсеенко сдержанно улыбнулся:
- Ну ладно. Проверим вашу жалобу и ответим сельскому Совету. - Он поднялся.
- Мне прямо так и сказать народу, что накажете его?
- Я сказал, что проверим и решим, что делать.
- А-а... а я думал, накажете...
- Не разобравшись, нельзя наказывать, товарищ Ворожейкин. Вы же сами пишете: "по закону".
- Не я писал-то, мы неграмотные...
- А кто же? - вдруг заинтересовался Антонов-Овсеенко.
- Один у нас остался грамотей на все село: батюшка Герасим. Председатель-то Совета в тифу лежит...
- А-а, ну тогда понятно. Так мы разберемся, товарищ Ворожейкин, до свидания.
Он проводил Ворожейкина взглядом до самых дверей и, любуясь богатырскими плечами мужика, подумал: вот он, самый рядовой и темный представитель крестьянства, сам пришел, поговорить бы с ним по душам о жизни, о сельских делах, а времени нет: впереди заседание президиума, подготовка отчета во ВЦИК, серьезный разговор с председателем Губкомдеза. И масса документов...
Словно подчеркивая загруженность председателя, в дверях показался работник отдела управления Мандрыкин с какими-то книжками в руках. Разминувшись с крестьянином, он подал председателю три экземпляра нового букваря, составленного для ликбезов по указанию Антонова-Овсеенко.
Владимир Александрович бегло осмотрел букварь. Мелькнула строчка: "Мы не рабы..." И вдруг сразу же пришло решение: вернуть крестьянина.
- Верните товарища Ворожейкина из села Жигаловки, который сейчас у меня был.
Мандрыкин бегом выскочил из кабинета.
Ворожейкин вернулся испуганным.
Антонов-Овсеенко вышел из-за стола к нему навстречу.
- Я вас вернул, чтобы послать с вами в село вот этот букварь. Мы для губернии отпечатали сто пятьдесят тысяч таких букварей, чтобы обучать неграмотных. Мобилизовали семьсот человек для отправки в села... Они будут вести ликбезы. Вот возьмите. Учитесь читать и писать сами, товарищ Ворожейкин.
Ворожейкин растроганно поклонился, хотел было перекреститься, да вовремя опомнился, - поднятой ко лбу рукой разгладил на две стороны волосы и зашагал к двери, бережно неся в трясущейся от волнения руке новенький, пахнущий краской букварь. Потом вдруг вернулся, насупился и мягким, ласковым голосом сказал:
- Трудно будет тебе, начальник, с тамбовским людом... Ох, трудно!
- Почему? - насторожился Антонов-Овсеенко.
- Земли у нас тучные, жирные... оглоблю сунь в землю - тарантас вырастет.
- Так это хорошо!
- Хорошо, да не совсем. Хорошие земли жадностью душу мужицкую разъедают. Там, где земли плохи, - там больше отходничеством промышляют люди, и жадности у них такой нет к земле... Ты это должон знать...
- Спасибо, товарищ Ворожейкин, спасибо. - И проводил крестьянина до дверей.
