"Дорогой Михаил Иванович! Пролетарский привет Вам от бывшего батрака, первого коммунара Ефима Олесина и всех членов нашей коммуны. Я с Вами ездил на строительство железной дороги, и Вы мне велели тогда учиться читать и писать. И вот я Вам даю отчет: читать по складам умею, нынче читал коммунарам обращение ВЦИК. Под письмом я распишусь сам, а пишет его пока что мой учитель..."
Письмо получилось длинное: каждый коммунар просил Андрея сказать и о его делах что-нибудь, и Ефим одобрял желание каждого кивком головы - он был сегодня в центре внимания.
Любомир передал карандаш Ефиму - поставить подпись. Тот повертел карандаш в руке и строго сказал:
- Зачти все подряд.
Любомир прочел.
Большой лист бумаги перешел в руки Ефима. Он осмотрел его с обеих сторон, разгладил на столе и вдруг прослезился:
- Эх, Ванюшка, не дожил ты, горемычный... посмотрел бы на отца в такую радость! Первый раз под такой большой бумагой свою подпись нарисую. В грамотеи твой отец попёр!
Бабы засморкались, задвигались.
- Эх, мать твою бог любил! Раскачалась матушка Русь сермяжная! То ли еще будет! Самому Бедному Демьяну частушки посылать буду! Дай только срок - рукой побойчее водить стану - все опишу!
Он склонился над письмом. Кончик карандаша прислонил к языку (он видел, что так делают писаря) и потянулся к чистому месту на листе.
А за спиной Ефима склонились, не дыша, коммунары...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Пробушевал метельный февраль. Отзвенел капелями март.
За окном уже светило яркое апрельское солнце. А в кабинете председателя Губисполкома все еще холодно от каменных стен.
Сегодня сюда собралась вся высшая губернская власть.
Рядом с опытными партийными вожаками с дореволюционным стажем сидят совсем молодые, безусые партийцы - продкомиссары, войсковые командиры, чекисты.
Они собираются в этом кабинете не впервые, но впервые каждому из входящих передается необычное настроение настороженной сдержанности тихо садятся, переговариваются только шепотом и все смотрят на Владимира Александровича Антонова-Овсеенко - украдкой, исподлобья.
Его никогда не видели таким возбужденным. Он словно не замечал, что люди уже собрались, что пора начинать, - шагал и шагал по кабинету, не обращая ни на кого внимания, склонив в задумчивости кудлатую голову.
Изредка он вздрагивал плечами, на которые небрежно накинута шинель, - это придавало его невысокой, сухощавой фигуре особую напряженность.
- Дорогие товарищи!
В кабинете повисла мертвая тишина.
- Дорогие друзья! - повторил Владимир Александрович.
Остановился у письменного стола, оперся на него рукой.
- Я собрал вас сегодня не на совещание, а на беседу. Вернувшись с Девятого съезда партии, на котором я узнал, что ряды нашей партии удвоились и что, получив передышку на фронтах, мы можем заняться хозяйственным строительством, я долго раздумывал над тем, насколько быстрее и вернее пошло бы это строительство, если бы кадры руководителей на местах были бы опытнее, грамотнее и умнее. Облик партийного и советского руководителя - так я назвал бы тему нашего сегодняшнего разговора. Как каждый из вас пользуется властью, сосредоточенной в ваших руках?
Он снова прошелся по кабинету, словно давая время слушателям проникнуться серьезностью предстоящего разговора.
- И я думаю начать этот разговор с вопроса: чем больше всего недовольны рядовые люди на местах? Наши враги говорят: люди недовольны советской властью. И мы иногда бездумно пишем в сводках: проявляли недовольство советской властью. Не советской властью они недовольны, это же их собственная власть, они недовольны личной властью некоторых ур-ра-революционеров. - Он особо выделил "ур-ра", показав свое презрение к левым крикунам. - Они недовольны личной властью случайных людей, пролезших в наши органы. Задумайтесь, товарищи, ворохните свою память, проконтролируйте себя - всегда ли ваши действия были продиктованы советской властью? Не выдавалась ли власть личная за советскую? Четко ли в голове вашей проведена граница, разделяющая эти две власти?
Он внимательно посмотрел каждому в глаза, потом сиял очки и принялся тщательно протирать стекла.
- Дорогие друзья! Не подумайте, что я вас поучаю, нет. Я очень обеспокоен положением дел на местах. Потому и решил разбудить в вас желание жесткого самоконтроля. Кое-кто может сказать: "Да мы и сами знаем, что такое советская власть". Это было бы очень хорошо, если бы все знали... Но я располагаю другими фактами.
Недавно один очень ответственный товарищ, с которым я беседовал о делах, прощаясь со мной, вдруг заявил: "Да я всех в бараний рог скручу. Я же как-никак "советская власть в уезде". Теперь он уже к власти не имеет никакого отношения, но ведь трагедия в том, что он считал себя советской властью и делал все, что хотел. Таких на местах немало. Жаль, что мы вовремя не разоблачаем дураков и не гоним их с постов. А ведь от дураков таких не меньше вреда, чем от врагов.
Враждебные толки, вызванные одним ретивым дураком, бюрократом, могут очень дорого обойтись нам, товарищи! Совсем недавно мятежи в Липецке и Борисоглебске должны нас всех насторожить.
