«Что же случилось? — лихорадочно думала я. — Неужели Вася ничего не понял? Неужели он не понял, в каком ужасном положении я нахожусь? Разве мало было ему того, что я сказала вчера по телефону, или моих невольных криков, которые он слышал в трубке? Или он обратился в милицию, и там посоветовали не давать денег? Или это посоветовал Шмелев?»
Я терялась в догадках. Ведь, кроме всего прочего, я все же прекрасно понимала, что хотя сто миллионов — огромная сумма, но Вася ее достать может. В наличии такой суммы у него, естественно, нет. Но есть ценности, есть коллекция и икона в крайнем случае. Под них можно было бы взять в долг… Да и вообще, сто миллионов рублей известный антиквар достать может. Пусть с трудом, но может…
Что там случилось? Эта мысль не давала мне даже есть. Я давилась жирным супом, и мои руки дрожали.
Вошел парень, взял пустую тарелку. Я наконец смирилась и, поняв, что, во всяком случае, до вечера мне отсюда не вырваться, попросилась опять в туалет.
— Нет, — сказал парень, — Мы думали, ты тут только до сегодняшнего утра пробудешь… А ты задерживаешься. Сейчас водить в сортир тебя нельзя. Светло, могут с улицы заметить, — он сказал это, потоптался и вышел. Для того, чтобы зайти через минуту.
Я была поражена. В руках он нес ведро. Он поставил его рядом с моей кроватью и сказал:
— Вот тебе ведро. Ночью сама выбросишь, — и ушел.
Несколько секунд я сидела над ведром, совершенно оцепеневшая. А потом опять заплакала. Какой ужас, какой позор!
Я не могла воспользоваться этим ведром. Мне не позволяло человеческое достоинство. Я так и сидела, скорчившись на кровати, и терпела до тех пор, пока мне не пришлось убедиться в слабости человеческого достоинства перед человеческой природой…
Как быстро все меняется в жизни человека. Как быстро меняется наше мироощущение. Еще вчера я была замужней благополучной дамой, образованным человеком, а сейчас я — просто голая женщина, которая, содрогаясь от стыда, слезла с железной кровати и раскорячилась над ведром посреди комнаты…
Я проклинала себя за свою фантазию, за то, что могу смотреть на себя со стороны и оценивать…
Я проклинала Васю, который не смог за день и за ночь собрать необходимую сумму…
Наступил вечер, и вошел старший. Он вновь повел меня к телефону. Набрав номер, он сказал:
— Ну, ты, козел! В последний раз даю тебе поговорить с женой. Слушай, — и он отдал мне трубку с таким выражением смуглого лица, словно хотел сказать: «Давай, говори. Говори, кричи, вопи. Спасай себя сама».
И я схватила трубку и стала кричать и вопить.
— Вася, миленький, — кричала я. — Спаси меня! Мне тут страшно, я не могу. Дай им денег, только вытащи меня отсюда. Я тут не могу!
Он молчал в трубку, а я, все больше распаляясь, кричала одно и то же:
— Не могу, не могу, не могу!
Потом трубку у меня отобрал старший и повесил ее.
— Хватит. Иди к себе в комнату, — сказал он. — Ты уже все сказала, что могла.
Я побрела к себе на железную кровать и села на нее, тупо глядя перед собой заплаканными глазами.
Старший вошел ко мне и опять прислонился спиной к двери. Он вновь дал мне сигарету и сказал потом:
— Сейчас ему будут звонить по другому телефону. И тогда он скажет, отдаст ли он деньги за тебя завтра. Теперь ему поставили срок — завтра.
— Почему? — глупо спросила я.
— Правильно, — улыбнулся он, — не надо было ему поблажку давать. Но это я попросил. Мне тебя стало жалко. Пусть он завтра деньги отдаст. Если завтра отдаст, я не дам тебя трогать. Мое слово — закон гор.
— Но я же ничего не успела сказать мужу, — произнесла я, — и он ничего не успел мне сказать.
— Достаточно сказала, — ответил мужчина. — Он — взрослый, не мальчик. Сам должен все понимать… Что ему еще говорить нужно? О таком мужчины не говорят, сами понимают.
Раздался телефонный звонок. Старший вышел, поговорил по телефону с кем-то, потом вернулся. Лицо его было мрачно. Я сразу поняла, что дело плохо, и сердце мое вновь сжалось.
— Он совсем дурак, — произнес весомо и внушительно старший. — Или он нас считает дураками. Значит, все равно дурак.
— Что? — не выдержала я. — Что он ответил?
Мужчина пожал плечами, как бы снимая с себя ответственность за то, что он говорит:
— Твой муж сказал, что деньги отдаст только через десять дней… Наши люди ответили ему, что это невозможно. Нужно завтра. Ну, хоть послезавтра. Но он сказал — через десять дней.
— Почему? — тихо спросила я, как будто кто-то мог ответить мне сейчас на этот вопрос. — Ведь за день-два он мог бы… — я оборвала себя на этих словах и посмотрела на старшего затравленным взглядом. Вероятно, весь ужас предчувствия и осознания собственной беспомощности был в моих глазах, потому что он отвернулся.
— Будем ждать десять дней, — сказал он в стенку. — Он сам хочет, чтобы было десять дней. Я не виноват. Десять так десять.
С этими словами он вышел.
