Мне было не только больно. Самым страшным для меня оказалось мое собственное поведение. Дело в том, что я ужасалась себе, я ужасалась тому, что со мной делают, но вела себя невольно именно так, как ожидали от меня… То есть я хочу сказать, что если с первыми двумя парнями я была скована и находилась как бы в оцепенении, то теперь я неожиданно для себя раскрепостилась.
Меня не оставили равнодушными грубые ласки мужчины. Неожиданно я поймала себя на том, что двигаюсь ему в унисон.
Это меня поразило. Я не ожидала от своего тела такого подвоха. Не ждала, что оно подведет меня в такой момент.
Очень хотелось остаться гордой и неприступной жертвой. Очень хотелось остаться холодной и презрительной жертвой. Жертвой, которая не может сопротивляться, но внутренне выше своих палачей.
Именно этого и не получилось. Не берусь судить, как произошло бы на моем месте с другими женщинами. Не знаю. Наверное, у каждой это очень индивидуально. Но я оказалась плохой гордячкой. Потому что меня, что называется, «проняло». Против моей воли, разумеется.
Скажу даже больше — я стыдилась этого, я презирала и ненавидела себя за это. Я уговаривала себя…
«Как ты можешь, — говорила я себе, содрогаясь от позора, — Тебя грубо оседлал какой-то кавказец. Он терзает тебя, мучит, он мнет твое тело. А ты распласталась под ним и сладострастно стонешь. И двигаешься ему навстречу. Тебе больно, он унизил тебя, а ты еще чувствуешь вожделение. Как не стыдно!
Но с собой я ничего сделать не могла. Я могла проклинать, могла плакать и рыдать о своем падении, но факт остается фактом… И он не укрылся от внимания мужчины. Когда все закончилось, он слез с меня и вдруг сказал прямо и открыто:
— А может, и не дурак твой муж. Такая сучка ему досталась… Бесстыжая шлюха. Правильно Зураб говорит: все вы — наши подстилки, — он сказал это равнодушно, голосом удовлетворенного самца. И презрительно.
Я лежала, уткнувшись лицом в железные прутья кровати, и не смела пошевелиться. Тогда старший, застегнув одежду, молча вышел из комнаты. Я больше была ему не интересна.
А я осталась опять одна со своим позором и ужасом.
Меня охватил озноб. Наверное, после того, как мною овладели подряд трое мужчин. И они не церемонились со мной. Что, в общем, не удивительно. Удивительным было мое поведение.
Я не покончила с собой, не разбила себе голову о стену. Нет, я лежала на кровати и плакала.
После этого я перестала различать день и ночь. Я уже перестала понимать, сколько времени прошло с того момента, как все это началось. Все слилось в одно сплошное сношение…
Все трое мужчин пользовались мною постоянно. Они входили ко мне по одному и по двое, иногда — все трое сразу. Они делали это в любое время суток — как только кому-то из них приходило это в голову.
Мое тело стало все в красную сеточку оттого, что я сутками лежала под тяжелыми мужчинами голая на этой незастеленной кровати. Прутья впивались в тело, но я этого не замечала. Я работала. Работала тяжело, пыхтя и отдуваясь… Работала бесконечно.
Руки мне давно развязали. Я превратилась в безвольную куклу, которая давно забыла о том, что она человек, и превратилась в машину, в животное для удовлетворения необузданной похоти мужчин, безраздельно властвовавших мною.
В те дни я лишилась возможности думать и анализировать. Я потеряла счет не только времени, но и всему на свете. Можно сказать, что я потеряла себя.
Иногда меня оставляли в покое, и тогда я валилась на кровать и лежала, радуясь передышке между унижениями и оскорблениями. Я лежала, тупо уставившись в одну точку, и не думала ни о чем. Только о том, как бы подольше лежать так, чтобы отдохнуть как следует перед следующим разом… В том, что он наступит, я уже не сомневалась.
И следующий раз наступал через час, или через два, или через три. Свет в моей комнате никогда не выключался. Иногда я засыпала и спала урывками при этом свете. Мне почти ничего не снилось — так, только иногда мужские руки и торсы…
Так продолжалось не знаю сколько времени. Много ли нужно, чтобы превратить приличную замужнюю даму в несчастную шлюху? Оказалось, что всего несколько часов…
Однажды в какой-то из дней в соседней комнате послышались громкие голоса. Спустя еще минуту вошел Ахмед и завязал мне глаза черной повязкой.
— Не снимай, а то убью, — пригрозил он. Я поверила ему. Впрочем, я уже совершенно безучастно относилась к таким вещам. Что для меня была повязка после всего, что уже со мной сделали?
Я продолжала лежать на кровати с повязкой на глазах, и в этот момент в комнату вошли несколько человек. Я по шагам поняла, что их несколько.
Я поняла, что сейчас за меня опять возьмутся, и уже привычно задрожала. Эту дрожь я заметила у себя почти сразу после первых насилий. И больше всего стыдилась именно ее. Это была дрожь предвкушения… Предвкушения боли, стыда и под конец — позорного, оскорбленного наслаждения…
Этой дрожью я оскорбляла сама себя. Эта дрожь была как бы символом моего падения. Моей низости. Она показывала мне самой, кем я стала. Пусть под давлением обстоятельств, но все же.
