Доктор Лазаверт, сбросивший свой наряд шофера, торопливо присоединился к заговорщикам на лестнице. Затаив дух, они прислушивались к тому, что происходило в кабинете, куда, смеясь и переговариваясь, прошли молодой Юсупов и Григорий, но там, видимо, было все благополучно и шла мирная беседа. Так прошло несколько минут... Потом - услышали они - как дверь кабинета отворилась и, когда они, спотыкаясь, бросились лестницей наверх, к ним вошел, нежно звеня шпорами, Юсупов, высокий, красивый молодой офицер.
- Представьте, господа... - сказал он, сдерживая невольную дрожь в голосе. - Это животное не пьет и не ест ничего, несмотря на все мои угощения! Что нам делать?
- Возвращайся обратно, Феликс, - сказал великий князь, - и попробуйте еще раз. И главное, не оставляйте его одного: если он поднимется сюда, то увидит то, чего не ожидает, и тогда придется или отпустить его с миром домой, или покончить с ним уже шумно, что неприятно...
- А как его настроение? - тихо под звуки разухабистого марша на лестнице спросил Пуришкевич.
- Ну, не важно... - отвечал князь. - Мне кажется, что он как будто что-то предчувствует...
- Ну, идите, идите, Феликс... - заторопил Юсупова великий князь. - Нельзя терять времени...
Князь снова ушел к гостю, а все остальные под звуки какой-то развеселой шансонетки - поручик Львов внимательно следил за орущим граммофоном и менял пластинки - снова замерли на лестнице. Григорий, действительно, чувствовал что-то темное, что точно бродило около него, что ловил он в нервной рассеянности молодого хозяина, в его отрывистых речах, в этом сияющем, напряженном взгляде, который не всегда выдерживал его взгляд. Но ему не верилось, что именно этот блестящий, образованный красавец вельможа может посягнуть на него. Дура Хиония, какой-нибудь сумасшедший Иллиодор, варнак сибирский таежный - это так, но не этот же. Но тревога тем не менее все более и более охватывала его, он держался начеку, а потом, как всегда это с ним случалось, все это вдруг разом прискучило ему, и стало только очень противно...
«А черт их всех дери, и то сказать!..» - скучливо подумал он.
Так прошло еще, может быть, мучительных полчаса, как вдруг внизу послышались звуки двух откупоренных бутылок и звон рюмок, и разговаривавшие вдруг замолчали.
- Пьют... - дрожащим голосом прошептал на ухо Пуришкевичу великий князь. - Ну теперь сейчас...
Но прошла еще ужасная четверть часа, а мирный разговор и смех внизу не прекращались.
- Ничего не понимаю... - прошептал растерянно Пуришкевич, обращаясь к великому князю. - Что он, заколдован, что ли, что на него и цианистый кали не действует?..
И вдруг великий князь порывисто схватил его за руку.
- Слышите?! Стон... - прерывисто прошептал он.
Все замерли. Это был обман слуха, очевидно, так как мирная беседа внизу продолжалась.
Растерянные, все поднялись тихонько наверх, в другой кабинет князя, и почти в ту же минуту туда вошел и Юсупов, бледный и расстроенный.
- Невозможно! - воскликнул он тихонько. - Представьте себе, он выпил две рюмки с ядом и съел несколько отравленных пирожных, и хоть бы что! Только отрыжка появилось, да как будто некоторое слюнотечение, а то все в полном порядке. И уже начал беспокоиться, почему не приходит к нему его графиня... Я сказал, что минут через десять - пятнадцать красавица, наверное, явится. Теперь он сидит мрачный на диване и рыгает... Что вы посоветуете мне, господа?
- Возвращайтесь обратно... - заговорили все тихими, но возбужденными голосами. - Яд должен же подействовать! А если опять ничего не будет, возвращайтесь к нам минут через пять, и мы решим, как покончить с ним. Иначе утро может застать нас у вас с трупом Распутина на руках...
Юсупов медленно спустился опять вниз, а доктору Лазаверту, сильному молодому человеку, видевшему на фронте многое, вдруг сделалось дурно: он то шагал по кабинету, то нервно бросался в кресла и хватался за голову и смотрел на других блуждающими, страшными глазами. Наконец, он встал и, шатаясь, вышел из кабинета, спустился вниз на двор и вдруг в обмороке упал лицом в снег. Холод отрезвил его, и он, шатаясь, снова поднялся тихо наверх, бледный и ослабевший до последней степени.
- Доктор, доктор... - с укором проговорил великий князь. - Вот не ожидал от вас этого!..
- У него два Георгия... - тихонько сказал Пуришкевич. - Я видел его работу под пулеметным и орудийным огнем. Это человек исключительной храбрости и самообладания, а вот подите...
Но и у него самого тряслись и руки, и челюсти.
В дверях появился снова Юсупов, еще более расстроенный и бледный.
- Господа, не действует яд совершенно... - сказал он. - Или господин Маклаков вместо яда дал нам какой-то гадости...
- Ох, уж мне эти кадеты! - покачал головой Пуришкевич.
- Надо действовать решительно, потому что гадина выражает уже нетерпение и как будто начинает относиться подозрительно и ко мне... - продолжал князь.
- Что же делать? Придется на сегодня бросить и ждать другого удобного случая... - сказал великий князь.
