И в одно мгновение, звеня шпорами, пролетел по лестнице вверх с лицом, искаженным ужасом, с глазами навыкате, задыхаясь, молодой князь и исчез опять на половине его родителей. Внизу слышались грузные, быстрые шаги человека, который направлялся к выходу. Пуришкевич, поставив револьвер на
Пуришкевич, растерянный, не зная, что делать, - Юсупов был невменяем, а остальные уехали - направился во дворец, в главный подъезд, где - он знал - дежурили два гвардейца.
При виде Пуришкевича они вскочили.
- Ребята, - подойдя к ним вплотную, твердо сказал Пуришкевич, - я убил Гришку Распутина, врага России и царя...
Один из гвардейцев радостно перекрестился и проговорил:
- Слава тебе, Господи!.. Давно следовало...
Другой после минутного колебания бросился на шею к Пуришкевичу и стал целовать его.
- Друзья, князь Феликс Феликсович и я надеемся на ваше полное молчание... - сказал Пуришкевич спокойнее. - Вы понимаете, что, раскройся дело, царица нас за это не похвалит. Сумеете ли вы молчать?
- Ваше превосходительство, - как бы с укоризной отвечали оба, - мы русские люди. Не извольте сумлеваться, не выдадим...
Он обнял их обоих и приказал им втянуть труп Григория в маленький подъезд около кабинета, где все происходило. И торопливо он вбежал по лестнице, чтобы посмотреть, что с Юсуповым. Он нашел его в ярко освещенной уборной над умывальной чашкой. Князь держался за голову и все отплевывался: его тошнило. Пуришкевич попробовал успокоить его, но тот все смотрел вперед блуждающим взглядом и дрожащим голосом без конца все повторял: «Феликс... Феликс... Феликс...» Они пошли опять вниз, когда дверь со двора отворилась и солдаты втащили труп Григория. Князь вдруг рванулся вперед, бросился в свой кабинет, схватил со стола гирю, данную ему Маклаковым, и стремглав бросился по лестнице к трупу Распутина и, подбежав к нему, стал изо всех сил, с каким-то диким остервенением бить его гирей по виску. Распутин был еще жив! Он хрипел, и Пуришкевичу сверху с лестницы было ясно видно, как у него закатился зрачок правого глаза, как будто глядевшего на него бессмысленно и страшно...
Потрясенный, Пуришкевич крикнул солдатам оттащить князя от умирающего - рана была в голову, смертельная, - но они, великаны, гвардейцы, едва могли совладать с князем, который уже как бы механически, но со все более и более возраставшим остервенением продолжал колотить Григория по виску. Он был весь сплошь забрызган кровью... И когда его оттащили, лицо его было по-прежнему дико, и он все бессмысленно повторял без конца: «Феликс... Феликс... Феликс...»
Пуришкевич приказал одному гвардейцу раздобыть что-нибудь, во что можно было бы завернуть труп Григория, а другого позвал к себе наверх, и он доложил, что только что внизу был городовой, который осведомлялся о причинах стрельбы во дворе.
- Зови его сюда! - решительно распорядился Пуришкевич.
Чрез несколько минут городовой был введен. Это был старый служака. Он смотрел подозрительно.
- Служивый, это ты справлялся о стрельбе? - спросил Пуришкевич.
- Так точно, ваше превосходительство... - отвечал тот.
- Ты меня знаешь?
- Так точно, знаю...
- Кто же я такой?
- Член Государственной Думы Владимир Митрофанович Пуришкевич.
- Верно. А этот барин тебе знаком? - указал Пуришкевич на князя, который находился все в том же ужасном состоянии.
- Так точно.
- Кто он?
- Его сиятельство князь Юсупов...
- Верно... Послушай, братец, - положив ему руку на плечо, продолжал Пуришкевич. - Ответь мне по совести: любишь ли ты батюшку царя и матушку Россию? Хочешь ли ты победы нашей над немцем?..
- Так точно, ваше превосходительство, хочу...
- А знаешь ли ты, кто злейший враг царя и России, кто мешает нам воевать, кто нам сажает Штюрмеров и всяких немцев в правители, кто забрал в свои руки царицу и чрез нее губит Россию?
- Так точно, - оживившись, отвечал городовой. - Знаю: Гришка Распутин.
- Ну, братец, его больше уже нет. Это мы стреляли по нем и убили его. Сумеешь ли ты молчать и нас не выдать?
Городовой призадумался.
- Так что, ваше превосходительство. Если спросят меня не под присягой, то ничего не скажу, а коли на присягу поведут, тут делать нечего, скажу все: соврать под присягой грех большой...
