- Действительно, это тревожно... - согласился царь, во взгляде которого посол заметил недоверчивость. - Но я делаю все, чтобы усилить армию генерала Сахарова. Только трудности с транспортом и снабжением чрезвычайно велики. Но я надеюсь, что чрез десять дней мы будем в состоянии перейти в Молдавии в наступление...
- Как - в десять дней?! - воскликнул француз. - Разве тридцать одна пехотная и двенадцать кавалерийских дивизий, которых требует генерал Сахаров, уже находятся на фронте?
- Не могу вам сказать определенно, не помню... - неопределенно отвечает царь. - Но там сосредоточено уже очень много войск, очень много, и я пошлю еще и еще...
- И скоро?
- Надеюсь...
Разговор еле тлеет. Посол испытывает приступ отчаяния: ему кажется, что царь за тысячи верст от него, что он его даже не слышит.
- Ваше величество, я выйду сегодня из вашего кабинета еще более обеспокоенным, чем я вошел... - с жестом уныния говорит он. - Впервые я не чувствую себя в контакте с вашей мыслью...
- Но я отношусь к вам с полным доверием... - живее говорит царь. - У нас столько общих воспоминаний, и я знаю, что я могу рассчитывать на вашу дружбу...
- Именно эта-то дружба и заставляет меня тревожиться... - возразил посол. - Ведь я изложил вам только ничтожную часть моих опасений. Внутреннее положение вашей страны чрезвычайно опасно... Это брожение умов, этот страх, всеми овладевший...
- Да, я знаю, что в петроградских салонах очень волнуются... - заметил царь и вдруг совершенно другим тоном,
- Я уже давно не имею о нем известий, ваше величество... - холодно ответил посол.
Чрез короткое время блистательный императорский поезд уже уносит представителя союзной Франции среди воя метели в хмурый Петроград. Уютно устроившись в теплом роскошном вагоне, он обдумывает, что скажет он своим русским друзьям, которые подослали его к царю, и что запишет в свои мемуары. Округлые, красивые и печальные фразы сами складываются в его уме. Да, он скажет, что император уже чувствует себя выбитым из колеи, события уже властвуют над ним, у него не осталось веры в свою миссию. Он, так сказать, уже подписал внутренне отречение, он примирился с грядущей катастрофой и готов к жертве. Его последний приказ по армии, гордое упоминание о Польше и Константинополе - это только что- то вроде политического завещания, высшее утверждение славной мечты, лелеянной им для России, мечты, которую он видит разбитой... Да, это будет значительно, трагично, красиво... Может быть, все это ни в малейшей степени не отвечает действительности? Mon Dieu[75], кто может разобраться в этом диком истинно русском хаосе? Если это и не совсем так, то...
Но тут поезд подлетел к платформе, и надо было выходить.
Проходит еще страшный тяжкий месяц. Заговорщики - или, точнее, разговорщики - все разговаривают. Все уже почти физически нащупывают катастрофу. Грузный, теперь значительно похудевший Родзянко едет к царю с обширным докладом, в котором в самом решительном тоне говорится о необходимости широких реформ и о призвании к власти лиц, которые пользовались бы доверием страны - тогда казалось, что такие лица действительно существуют.
- Так вы все требуете удаления Протопопова? - играя, по своей привычке, карандашом, спокойно спрашивает царь.
- Требую, ваше величество! - своим огромным басом решительно говорит Родзянко. - Раньше просил, а теперь требую!
- То есть - как? -чуть-чуть удивляется царь.
- Ваше величество, опасность близка! Спасайте себя... Мы накануне огромных событий. То, что делает правительство и вы сами, до такой степени раздражает население, что все возможно. Невозможно допустить, чтобы какой-то жалкий проходимец командовал всем...
- Я буду делать то, что мне Бог на душу положит... - холодно сказал царь.
- Вам придется очень усердно молиться, ваше величество... - дрожащим голосом сказал Родзянко. - И я ухожу в полном убеждении, что это мой последний доклад вам...
- Почему? - опять спокойно осведомился царь.
- Я уже полтора часа докладываю вам, почему. Вас настраивают разогнать Думу - это опасный шаг. Я вас предупреждаю. Не пройдет и трех недель, как вспыхнет революция, которая сметет вас...
- Да откуда вы все это берете?
- Из всех обстоятельств. Нельзя так шутить с народным самолюбием, с народной волей, с народным самосознанием, как это делают ваши ставленники. Вы, государь, пожнете то, что посеяли...
- Ну, Бог даст... - усмехнулся царь.
- Ничего Бог не даст... Революция неминуема...
И полный бессильного отчаяния, старик грузно вышел из кабинета и, никого и ничего не видя остановившимися глазами, весь потный от бесплодных усилий, весь потрясенный, спустился по лестнице и уехал, а царь спокойно продолжал прием...
