Надо полагать, что именно тогда в его руках и оказались те самые письма, которые он приводит в своей книге. В их числе и текст от имени дочери Николая II княжны Ольги: «Тяжело без тебя; не к кому обратиться с горем, а горя-то, горя-то столько! Вот моя мука. Николай меня с ума сводит, все тело трясется, люблю его. Так бы и бросилась на него. Ты мне советовал поосторожней поступать. Но как же поосторожней, когда я сама с собою не могу совладать». Сочинителю (сочинителям) пасквиля мало показалось облить грязью царицу, они даже юных девушек не пожалели. Ведь если принять на веру процитированное излияние, то старшая дочь царя ничем не лучше матери — такая же разнузданная и похотливая. А ведь ей в 1909 году только исполнилось четырнадцать лет!
Как и все остальное в писаниях Илиодора, история с письмами выдумана от начала и до конца. Однако имеются указания, что по крайней мере одно письмо своему другу-утешителю императрица по неосторожности все-таки написала. Факт его существования удостоверила в своих письменных показаниях ЧСК осенью 1917 года Вырубова.
Сам Распутин, давая летом 1914 года показания следователю по поводу Илиодора, заметил: «Был Илиодор у меня годка четыре назад в Покровском, где похитил важное письмо, которое и передал высшим властям». Тут уже речь идет о воровстве, но одного письма, а не многих. Об этом же после революции говорила и дочь Распутина Матрена, которая свидетельствовала: «Вообще же отец в переписке с Царской Семьей не состоял, т. е. Они не писали ему писем. Государыня только однажды прислала отцу в Покровское письмо. Он его показал, по своей простоте, гостившему тогда у нас Илиодору. Илиодор это письмо у отца тогда же украл».
Однако что же это были за тексты и какой из ныне опубликованных вариантов соответствует оригиналу и соответствует ли ему вообще? Иными словами, какова степень исторической адекватности опубликованных писем царицы Распутину? Председатель Государственной думы М. В. Родзянко уже в эмиграции утверждал, что подлинное письмо Александры Федоровны находилось у него и что «ранее оно в извращенном виде ходило по рукам».
Бывший премьер В. Н. Коковцов уверенно называл циркулировавшие послания «апокрифами». Он в своих мемуарах дополнил эту историю некоторыми подробностями. По его словам, в начале 1912 года он встретился с министром внутренних дел А. А. Макаровым, который под большим секретом рассказал главе правительства, что ему удалось изъять у Илиодора письма царицы и ее детей к Распутину. Сих документов оказалось шесть, и все они были предложены на ознакомление премьеру. «Одно сравнительно длинное письмо от Императрицы, совершенно точно воспроизведенное в распространенной Гучковым копии; по одному письму от всех четырех Великих Княжон, вполне безобидного свойства». Самое же короткое было подписано инициалом «А», из чего следовало, что авторство принадлежит наследнику.
После прочтения премьер и шеф МВД занялись решением проблемы: что же делать дальше? В итоге Коковцов убедил министра, что тому надо испросить аудиенцию у императрицы и передать ей письма из рук в руки. Макаров же, согласившись на словах, на деле поступил совсем иначе. Он передал пакет с этими письмами Николаю II. Из рассказа следовало, что монарх, получив это подношение, «побледнел, нервно вынул письма из конверта и, взглянувши на почерк императрицы, сказал: «Да, это не поддельное письмо», а затем открыл ящик своего стола и резким, совершенно непривычным ему жестом швырнул туда конверт». Когда Макаров сообщил об этом премьеру, тот воскликнул, что теперь министру «отставка обеспечена». Заметим попутно, что отставку Макаров получил лишь в декабре 1912 года.
Рассказ бывшего премьера противоречив и вызывает целый ряд вопросов. Если письма соответствовали тем, которые распространял Гучков, то почему они «апокрифичны»? Но еще более важен другой момент: откуда Коковцов мог знать почерк императрицы, а уж тем более ее дочерей? В то время он мало кому был известен. Писала она лишь родственникам по-английски, реже по-французски или по-немецки.
В этот период царица иногда только составляла записочки-распоряжения по-русски, всего в несколько слов, которые переправляла служащим во дворце. Хотя говорила она по-русски почти без акцента, но на языке своей второй родины писать все еще не решалась. По этой причине не может не вызвать подозрения подлинность ее эмоционального письма Распутину, сочинение которого без посторонней помощи она бы в 1909 году явно не осилила.
Никаких посланий ни Макарову, ни Коковцову она никогда не отправляла. Так что проведенная двумя сановниками «графологическая экспертиза» вызывает серьезные сомнения. Ситуацию не проясняет и ссылка на слова Николая И, якобы признавшего подлинность почерка супруги. Сам Коковцов этого не слышал, ему так эту сцену описал Макаров. Нет никакой гарантии того, что человек, уже один раз обманувший премьера, не передав, как договаривались, письма самой императрице, и в этом случае не слукавил. «Свободное изложение» высказываний монарха был делом вполне обычным.
