— Нет, не так, Илларион Михайлович, совсем не так. Никто не лишает нас воли и права выбора. Решения мы всегда принимали и будем принимать сами. Просто все они платные. Не получится и на ёлку влезть, и задницу не оцарапать. Мы не выбираем, у какой матери и на каком конце света появиться, но как только начинаем соображать самостоятельно, должны решить, оставаться там, где родились, или свалить куда подальше, где небо голубее и солнце ярче. Многие так делали, делают и будут делать. Ну а ощущения полного одиночества, неприкаянности, своей собственной чужеродности со слезами в подушку и долгим разглядыванием детских фотографий — это естественная плата за решение быть эмигрантом. Но и противоположный выбор тоже таит риски. — Распутин откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и тихо, напевно продекламировал, –
Григорий сделал паузу, кивнул, поблагодарив за чай. Выпил залпом, аккуратно поставив чашку на предательски звякнувшее блюдце. Офицеры молчали.
— И всё равно — матушка? — тихо спросил поручик Зуев, глядя в окно на заснеженные ели.
— Да, Николай Алексеевич… Очень важно вот что понять — казнит не Отечество, а конкретный чиновник, имеющий имя-фамилию, узурпировавший право вещать и судить от имени всей страны… Самое время вернуться к вашему вопросу о престоле… Царь — он тоже для Отечества, а не Отечество — для царя.
— Питер бурлит, — вставил своё слово Булгаков, — везде ходят слухи, что государя будут скидывать…[29]
— Что нам делать? — запальчиво спросил Зуев, — отправляться защищать того, кто уведомил нас официально, что в таких защитниках не нуждается?
— Вовсе нет, — Распутин отодвинул от себя чашку, — навязывать свою любовь не стоит, это выглядит унизительно. Император — взрослый мальчик, сам должен отвечать за свои действия, назначения и указы… В его руках сосредоточена огромная власть, и если он предпочитает ею не пользоваться, то это его выбор, не надо ему мешать.
Офицеры зашевелились, загалдели…
— Никого не надо спасать насильно, — повысил голос Распутин. — Представьте, что вы вышли к дуэльному барьеру, и тут выбегаю я, весь в белом, начинаю хватать вас за руку, кричать, что это самоубийство, короче — спасать. Как вы ко мне после этого?
Такую аллегорию шуткой можно было назвать с очень большой натяжкой, но из-за общего напряжения, требующего разрядки, легкие смешки неожиданно переросли в громогласный хохот…
— Ой, Григорий Ефимович! — задыхаясь от смеха, держался за живот Ставский, — ой, убили!..
— Да, я бы точно окочурился, если б меня в эту минуту кто-то в белом схватил за руку! — держась за капитана, вытирал слёзы младший Пунин.
— Ну и где же, по-вашему, место защитника Отечества в такой неоднозначной, сложной ситуации, — раздался адмиральский густой бас, и все присутствующие вскочили, отдавая честь адмиралу Непенину и генералу Вандаму, тихонько спустившимся со второго этажа в холл и не выдававшим до сего момента своего присутствия.
— Мешать дуэлянтам — моветон, — продолжил Распутин, встав, — но когда на линии огня или за спиной у одного из них находятся ни в чем не повинные люди, защитник по духу, а не по должности просто обязан спасти их… Если, конечно, спасаемые не склонны к суициду.
— Извольте с этого момента поподробнее, — улыбнулся генерал. — И с прибытием, чёртушка!
Григорий рта не успел открыть, как оказался зажатым в крепких вандамовских объятиях.
— Только лишнего при всех, прошу, не ляпни, — шепнул генерал на ухо, разжимая железный захват.
Распутин присел обратно, обведя ещё раз взглядом всех собравшихся.
— Начну по старинной русской традиции «от печки». Три года назад, в июне 1914-го, до роковых выстрелов в Сараево, когда не была ещё объявлена мобилизация, и армии оставались на зимних квартирах, полковник США Эдвард Мандел Хаус в Вашингтоне вручил президенту Вудро Вильсону доклад, в котором говорилось, что победа Антанты в предстоящей войне «будет означать европейское господство России», чего нельзя допустить ни в коем случае. Но по мнению авторов доклада, победа Германии также нежелательна. Вывод предлагался следующий — Антанта должна победить, но без России.[30] В очередной докладной записке в январе 1917 Хаус написал: «…остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной Российской империи на континенте будет четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны…» В этой же записке оговаривается срок вступления США в войну — весна 1917 года…
