— Похоже на правду, — Вандам, наконец, закурил, окутался синим дымом, как паровоз на полустанке, закашлялся и сквозь кашель вдохнул. — В начале января Охранное отделение нервно констатировало, что настроения в столице тревожные. Не спрашивайте — как, но в середине месяца[34] мне удалось почитать доклад, в котором доподлинно сообщалось, что рост дороговизны и неудачи правительственных мероприятий по борьбе с исчезновением продуктов вызвали перед Рождеством резкую волну недовольства. Население на улицах, в трамваях, в театрах, магазинах в недопустимом, резком тоне открыто ругает все правительственные мероприятия. Недовольство принимает массовый характер, но руководство страны бездействует.
— Мой старый друг, саратовский губернатор Сергей Дмитриевич Тверской, в частном письме высказывает те же тревоги, — поделился Непенин, закуривая вслед за Вандамом. — «Что делается? — писал он. — Точно после 1905 года не прошло 11 лет. Те же персонажи, те же слова, с одной стороны, и тот же паралич власти. На местах опять земцы-дворяне ударились в политику. Опять звонкие резолюции о ненавистном правительстве и т. д. Ну, а дальше что? Дальше опять скажет слово мужичок или, вернее, сделает дело мужичок. Настроение прескверное».[35]. Нервозность общества повышенная, огромное его большинство настроено против правительства, чего никто и не скрывает. Осуждают новый, принятый курс, говорят, что это поворот назад, но, что было возможно раньше, теперь неприемлемо.[36]
— И всё-таки, — продолжил Вандам с таким же, будто из мрамора выточенным лицом. Лишь кончики пальцев, держащие папиросу, слегка дрожали. — При всём драматизме момента пока не прослеживается прямого влияния заговорщиков на рост недовольства и глухой ропот в народе. В январских донесениях охранки отмечалось, что женщины, матери семей, изнуренные бесконечным стоянием в хвостах у лавок, исстрадавшиеся при виде своих полуголодных и больных детей, пожалуй, сейчас гораздо ближе к революции, чем господа Милюковы, Родзянко и, бесспорно, гораздо опаснее, так как представляют собой склад горючего материала, для которого достаточно одной искры, чтобы вспыхнул пожар.
— В том и проявляется всё скотство наших вельможных карбонариев, что им не требуется лично ни на кого влиять, — не согласился с генералом Распутин, — они создают критические обстоятельства, саботируют работу государственных органов, мешают, а не помогают решать проблемы, будируют недовольство, приближают его, предполагая, что смогут управлять поставленной на дыбы народной массой.
— А вы, стало быть, считаете, что у них не получится?
— Нет, конечно! — уверенно ответил Григорий. — «Узок их круг, страшно далеки они от народа». Но самое страшное, что все эти родзянки-милюковы-гучковы, при всей их кипучей энергии разрушения, абсолютно не самостоятельны, живут в выдуманном «нашими западными партнерами» мире с убеждением, что можно совершить революцию, не выпуская из рук бокал шампанского. Их сметут может и не сразу, но обязательно. Они никогда не были и не будут своими среди тех, кого подталкивают к бунту.
— Григорий Ефимович обожает говорить загадками, — ехидно произнес Непенин, с интересом разглядывая полученный трилистник. — Не хотите ли сказать, что казнокрадство и мздоимство тоже финансируется из-за рубежа?
— Этого добра у нас своего хватает, Адриан Иванович, — Распутин обломал карандаш и не спеша принялся его затачивать, достав перочинный ножик, — а вот мода демонстрировать, выставлять напоказ дурно пахнущее богатство транслируется и активно подогревается из-за границы. Отечественным казнокрадам и мошенникам западники явно и тайно намекают, что надо делать, как выглядеть, чтобы быть «своим» в их кругу. Поэтому, несмотря на резкий рост цен, в петроградских магазинах моды, у ювелиров и меховщиков — бум продаж шёлка, жемчуга, бриллиантов, мехов. То же самое наблюдается в ресторанах. Все злачные заведения забиты интендантами. Две трети счетов выписывается на имена поставщиков в действующую армию. У Фаберже заказов больше, чем в два предвоенных года. Украденное не скрывается. Им гордятся, выставляют напоказ! И сразу попадают в заложники…
— При всём уважении, вы всё-таки не совсем справедливы, — Вандам возражал чисто из вредности, для поддержания генеральского статуса, ибо не мог стерпеть, чтобы простой мужик владел искусством аналитики лучше, чем он. — Не все интенданты — грабители, и земгор делает много полезного. Я своими глазами видел доверху гружёные вагоны с их маркировкой, отправляющиеся на фронт.
— Ящики! — усмехнулся Распутин.
— Не понял, — удивился Вандам.
