О этот детский плач, этот родимый голосенко: «Лядно, лядно, мама…» Дочкины слезы на расстоянии жгут Зорина, у него перехватывает горло от жалости к этому маленькому беззащитному существу. Он потрясен, раздавлен бессмысленным избиением этого существа, его дочки. Омерзительная ненависть к бывшей жене, к этой жестокой женщине, тяжко давит в глазах, сейчас он не выдержит, выбежит к ним и сам надает ей пощечин…
— Дрянь такая! — Тоня почти отталкивает плачущую девочку в руки суетящейся рядом бабушки. И уходит, не оборачиваясь, исчезает в проулке.
«Нет, она не любит ребенка, — мелькает в горячей зоринской голове. — Не любит… Она не взбесилась бы так, если б любила…»
Сжимая челюсти, он выходит из будки, идет к песочнице. Бабушка успокаивает девочку и не видит его, он останавливается в трех шагах и забывает про все на свете. Все, все исчезает, и все забыто: и это общежитие с вечным гулом, и палата в психиатричке, и ежедневные воробьевские планерки. И усталость, и горечь. Он счастлив.
Девочка, видимо почуяв отца, замечает Зорина быстрей бабушки; не зная, что делать, глядит на него. «Папа, папа», — вздыхает она сквозь всхлипывания и ступает ему навстречу. Он хватает ее на руки.
«Эх, Ляльчонок, милый ты мой Ляльчонок, что же, что нам делать с тобой, а, доча? Ну, не плачь… Вот тебе новый заяц. Синий? Да, бывают, конечно, бывают даже синие зайцы. Не надо реветь, Ляльчонок».
Гримаса боли, отчаяния и недоумения, чередуясь с улыбкой радости, все еще не сходит с ее маленького заплаканного личика. Он достает платок и, не сдерживая собственных слез, вытирает ее, потом успевает благодарно одной рукой прижать к себе костлявое плечико бабушки. «Наплевать, что пенсионеры глядят, на все наплевать. Правда, Лялька?»
Ее тельце все еще содрогается.
— Папа, ты больше никуда не уйдешь? — медленно успокаиваясь, говорит девочка. И он вновь крепко прижимает к себе этот единственно верный, такой беззащитный родимый комочек жизни.
Все шло хорошо, — отпуск дали в августе, самая рыбацкая и грибная пора, оставалось только попрощаться с начальником отдела.
— Ну что ж, желаю хорошо отдохнуть, набраться сил, — сказал начальник, — лет ему было под шестьдесят, но был он еще крепок и здоров. — На юг?
— Нет. На Чудское озеро.
— Бывали там?
— В прошлом году.
— Рыбалили?
— А как же! Там окунье. Иногда и по килограмму горбуна выворачивал, — не удержался, чтобы не похвастать, Елагин.
— Что ты говоришь? — оживился Сангулов. Он и не заметил, как перешел на «ты». — С берега?
— У меня казанка.
— Слушай, а что, если я приеду к тебе денька на два, а?
— Так ведь у меня палатка.
— Ну, а какая-нибудь деревенька поблизости есть?
— Есть.
— Ну вот, я там и остановлюсь. Дай-ка адресок. Ни разу не бывал на Чудском. Сколько туда езды?
— По спидометру — двести девяносто.
— Ерунда. Мой шофер за три часа домчит. Так где это?
Елагин сказал.
— Буду, не возражаешь?
— Да нет, почему же, — ответил Елагин, но настроение у него испортилось: он не терпел, когда в его жизнь вмешивались чужие. Но на другой день несколько улучшилось, — это когда он уже шелестел шинами по широкому шоссе, а еще через несколько дней и совсем наладилось. Мало ли о чем не договариваются в городе!
Но Сангулов приехал. Подкатил на «Волге» прямо к их палатке.
— Какого лешего я буду терять время, чтобы жить в деревне! Я, брат, тоже обзавелся палаткой. Ну, не такой комфортабельной, как у тебя, мне такая ни к чему, но однако, — пожимая руки Владиславу и Лили, задористо говорил Сангулов. — Коля, ставь нашу палатку вот тут, — сказал он шоферу, высокому парню, еще не успевшему отрастить после армии длинные волосы. — Ну, как рыба?
— Неважно. Все время меняется ветер. Чаще бывает с востока. А то с севера задует.
— Ничего. Заставим! Мы с Колей всю ночь ходили по Летнему саду, выползков ловили. Должна на выползка взять. На Вуокса вот тоже не было клева, а на выползка лещ брал. Да еще как! Ты-то на что ловишь? — это он спросил, уже идя к лодке.
Казанка стояла неподалеку от палатки, наполовину вытащенная на берег.
— Не очень-то люблю я дюральки. Гремят. Чуть тронешь веслом по борту — грохот… Правда, ни конопатить, ни шпаклевать не надо. Ну что ж, может, сейчас и выйдем? Чтоб не терять время.
— Тут с утра клюет, а по вечерам никто не ловит. К тому же волна, — ответил Елагин.
— Ну, какая это волна!
Но волна была. Дул северный, нагоняя белые выплески. Они шли по всему простору Чудского.
— К тому же и чайка на берегу, — добавил Елагин. Он с утра выходил на рыбалку, клевало плохо, и сейчас у него не было никакого желания идти на озеро.
— Ну и что, значит, рыба внизу, — не унимался Сангулов, деловито окидывая взглядом озерные дали.
— Чайка ходит по песку, нагоняет рыбаку тоску. Так говорят здесь рыбаки.
— А с берега если попробовать, на донку?
— Тут мелко, как на взморье.
— Ну, леший с ним! Тогда сегодня спать, а завтра в сечь, как говорил Тарас Бульба. — Он пошел к своей палатке. — О, молодец, солдат! Матрасы надул.
— Порядок, — ответил Коля.
