Я изучал карту. Электронное оборудование самолета было примитивным. По правилам визуальных полетов, мы должны прилететь к месту назначения до наступления темноты. Огромные очертания острова Мэн были едва видны на фоне хмурого океана. Но мы летели все дальше и не собирались приземляться в аэропорту Блэкпула, над которым как раз пролетали. Стрелки приборов показывали, что горючее уже на исходе, а мы все летели тем же курсом, которому следовали еще от Касл Донингтона. Мы пролетели над береговой линией Шотландии, над местом, похожим на подбородок человека, потом — над его носом, уткнувшимся в Гебридские острова. После полуострова Кинтайр наш путь должен пролегать над континентальной Шотландией. Потом начинаются острова и Атлантический океан, а затем — на последних каплях горючего и оборотах винта — мы достигнем Исландии. Мы, видимо, летели на какой-то остров или оконечность полуострова. Я надеялся, что он скоро выплывет из-за горизонта.
— Это единственное место, где можно уединиться, дружище, — сказал Толивер. Он взял графин с виски и снова наполнил мой бокал. — Грунтовая взлетно-посадочная полоса и посадочная площадка были построены здесь в 1941 году. Этот полуостров и соседние острова используются военными. На нескольких островах проводились испытания биологического оружия. Сибирская язва была самой стойкой… Нам сказали, еще лет сто будет держаться. А наше место используется для обучения секретных агентов: большое поместье, высокие скалы, заброшенные деревни — очень хорошие образцы местности.
Толивер ухмыльнулся. Однажды, много лет тому назад, в своей предвыборной обличительной речи (за что мы так любим политиков) один оппонент Толивера назвал его «говорящей картофелиной». Это была очень злая насмешка для него — человека с маленькими черными глазками, редеющими волосами и овальным лицом — неотъемлемой частью его живой натуры.
Он снова ухмыльнулся.
— То, что я собираюсь вам сказать, входит в контракт. Вы меня понимаете?
Я его отлично понял. Каждый раз, когда я давал эту чертову подписку о неразглашении государственной тайны, скрупулезно читал этот закон. Я кивнул головой и отвернулся к окну. Было уже темно, но на западе небо было еще розовым, на его фоне выделялись силуэты деревьев. За ними, как я знал, стоял самолет, надежно привязанный от порывов ветра, который с бешеной силой внезапно налетал из Атлантики. Но я видел не столько через окно, сколько отражение от его стекол. Пламя трепетало в камине позади меня, вокруг камина сидели несколько человек, которые пили и тихо разговаривали между собой, в полуха слушая разговор между Толивером и мной.
— Расставаться нам уже слишком поздно, — сказал я. — С вашей стороны было бы чертовски негостеприимно, если бы вы захотели сейчас же отправить меня обратно. А если еще и по морю — то этого даже врагу не пожелаешь.
— Отлично, — ответил Толивер. — Это единственное, что мы хотим. Посмотрите, чем мы тут занимаемся, — и не более того. Если не захотите в этом участвовать — удерживать не будем.
Я отвернулся от окна. Трезвый Толивер был совсем другим человеком, не похожим на того, которого я видел однажды вечером у Ферди. Между нами возникла негласная договоренность, что о том вечере никаких намеков не будет, как и не будет намеков о происшествии, которое было (или не было) после этого.
— Ну что же, сменим обстановку и развеемся, — сказал я.
— Это точно. Очень приятно, что полковник Шлегель позволил нам выкрасть одного из его лучших сотрудников… Даже если всего на пару дней. — Толивер взял меня за локоть и повернул лицом к другим людям, сидевшим в комнате. Среди них я узнал Мэйсона. Я заметил также и здорового полицейского, которого я видел тем вечером. Другие его называли командиром Вилером. Они тихо разговаривали между собой, по их отдельным словам и обрывкам фраз можно было понять, что они ведут вежливую дискуссию.
— …Все же хуже — или по крайней мере коварней — поп-музыка и эти музыканты-гомики.
— …А большинство международных концернов все-таки находятся в Америке.
— Без сомнения.
— И отделить одно от другого невозможно. — Это уже говорил здоровяк. — Экология — как они ее называют. Черт их разберет — и профсоюзы, и большой бизнес: даже если и не преднамеренно, но все объединились между собой.
— Все в развитии, — сказал Мэйсон, и все закивали головами, видимо, зная, что он имеет в виду.
— Профсоюзы хотят больше денег для рабочих, это требует от правительства политики развития, а потом промышленность отравляет почву. Это замкнутый порочный круг, и все они слишком глупы, чтобы разорвать его.
— Потом все возвращается к выборщикам перед всеобщими выборами.
— Да, совершенно верно, — ответил Мэйсон.
