Итак, я начал прогуливаться по вересковой пустоши, шагая по пружинистой торфяной почве. Распугивая зайцев и шотландских куропаток, я взбирался по крутым склонам. Мой путь проходил через лесок из сосен и берез, через густой орешник — все выше вверх, на утес. Пара часов надрывного пыхтения для такого горе-альпиниста, как я, увенчались успехом: передо мной открылся ландшафт с высоты птичьего полета. Я увидел черные террасы и расщелины в скалах, а за ними — лощину, ведущую к узкому морскому заливу, блестевшему, как закаленная голубая сталь. Вдали равнина казалась амфитеатром, драпированным желтой мягкой травой и клочками белого морского тумана. Я взял с собой сыр и бутерброды. На горном ледяном кряже увидел выступ, поросший мхом. Здесь я смог укрыться от ветра, согреть дыханием руки и представить себя бывалым альпинистом, покорившим, на зависть многим, три высшие вершины мира.
Я стер соленую пыль с очков и осмотрелся вокруг. Место, куда я попал, было, пожалуй, одним из самых диких и заброшенных уголков, которые только можно найти в Великобритании. Резкие порывы ветра осаждали заснеженную вершину, и снежные кристаллы летели с нее, словно белый дым из печной трубы.
В одной миле от берега в открытом море медленно разрезало хмурые волны небольшое судно. Толивер предупреждал, что, если сегодня не придет лодка, у нас не будет ни горючего для генератора, ни мяса. Внизу на многие километры простиралась суша, потом полуостров суживался, и сухой вереск уступал место скалам. Они непрерывно подтачивались белыми острыми зубами бурунов. В этом месте природный разлом Центрального плоскогорья раскрошился в противоборстве с Атлантическим океаном, и теперь водяной ров отделял Блэкстоун от материка. Здесь два огромных водяных потока безудержно неслись навстречу друг другу, покрывая пеной скалистую арену борьбы.
Дальняя отмель казалась столь же негостеприимной. Из воды выступали горные пласты, на которых буковая рощица трепетала от порывов ветра. Откос был изрезан черными ручьями горных потоков, а скалистая стена разбросала свои каменистые внутренности по крутому склону к побережью, на который высоким приливом были выброшены останки овцы, ржавые банки и пустые яркие пластиковые упаковки.
Для людей, привыкших к северному ветру, от которого коченели руки и лицо, и к морозной изморози, накатывающейся с моря, подобно приливу и отливу, Западные острова, видимо, представлялись волшебным королевством, в котором все становилось явью. Насмотревшись на этот дикий ландшафт, сидя около камина, с бокалом виски в руке, я начал верить, что даже любые бредовые идеи моих гостеприимных хозяев имели свою логику и могли воплотиться в жизнь.
Этим вечером, сидя за низким обеденным столом и наблюдая, как Толивер режет отварную свинину тончайшими слоями и раскладывает их на подносе, мы ожидали особого гостя. Им оказался человек крепкого телосложения, лет около сорока пяти: суровое лицо, коротко подстриженные русые седеющие волосы. Он носил очки в металлической оправе, а его резкий акцент был последним штрихом к карикатуре на какого-нибудь немецкого генерала времен II мировой войны. Английским языком он владел только на уровне разговорника. Нам его представили за рюмкой розового джина перед ужином как мистера Эриксона. Но, насколько я мог судить, его родина находилась гораздо восточнее той, где живут люди с такими фамилиями. На нем был синий габардиновый костюм, причем его фасон полностью подтвердил мои подозрения.
Появление Эриксона не обсуждалось: ведь в офицерской компании не было принято лезть с вопросами, если этого не хотел Толивер. Разговоров за столом было мало; незнакомец в основном молчал, если не считать нескольких слов благодарности за приглашение Толивера выйти завтра в море на рыбалку.
— Вы хорошо прогулялись? — спросил Вилер.
— До самых рифов.
— Оттуда все видно как на ладони, — сказал Толивер.
— Только руки мерзнут, — ответил я.
— Иногда там погибают наши овцы, — сказал Вилер и одарил меня мерзкой улыбкой.
Эриксон взял у Мэйсона графин с портвейном, вытащил пробку и понюхал ее. Все сидящие за столом выжидательно смотрели на него. Эриксон неодобрительно скривился и, вместо того чтобы налить себе, налил вина в мою рюмку. Я кивнул в знак благодарности и тоже понюхал содержимое, прежде чем сделать глоток. Но то, что я почувствовал, был не аромат портвейна. Это был навязчивый, ни с чем не сравнимый запах, который исходит от атомного реактора или от газопромывателя, который на атомной подводной лодке очищает воздух от углекислого газа перед его последующим использованием. Это был запах, который увязывается за вами домой, который сидит у вас в коже и в печенках еще несколько дней, но остается навсегда в вашей одежде, постоянно вызывая воспоминания об этой огромной плавающей бутылке с джинном.
