- Привет, привет тебе, божественный Тянь-Шань!
Цветущие склоны, могучие ледяные вершины. Леса
и пастбища, скалы и бурные реки.
Опять кипит мирная жизнь на твоих склонах, в твоих красивых долинах опять пасутся стада овец и коз, лошадей и мохнатых кутасов.
И владыка этой прекрасной страны, вольный киргиз, принялся за свой мирный труд.
Били, рвали землю подковы!
Вверх, вверх опять шел наш караван.
- Кайда барасен? - спрашивал старый киргиз, сидя около своей юрты при дороге.
- Далеко, наверх, на джайлау,- отвечали мы.
Летят птицы, летят маленькие птички. Они летят низко над землей множеством стаек. Они летят вниз по долине, туда, на юго-запад, и вся долина наполнена их непрерывным порханием.
Летят птицы. Они то дружно поднимаются в воздух, то припадают к земле, и все кругом наполнено этим непрерывным легким порханием.
Мы сидим на склоне хребта, под нами - долина, перед нами - ясный синий, но холодный Зор-куль - удивительное высокогорное озеро, красивое, но суровое и холодное. За ним- дикие резкие пики гор Гиндукуша. Они доходят чуть не до самого неба, разрезая далекую синеву зубчатой пилой своего гребня. Под ними - ледники и широкие поля фирнов.
За Зор-кулем чужая земля - холодная, угрюмая горная часть Афганистана.
Небо ярко, солнце светит, но здесь, в высокогорье, на высоте 4300 метров, ветер холоден, и стоит набежать облачку, как может пойти снег. Стоит сентябрь на самой грани с октябрем. Пролет птиц говорит, что мы находимся на самом краю теплой осени, готовой резко и внезапно перейти в зиму.
Летят птицы…
Валя смотрит на птиц и говорит, что идет осенний перелет. Но в это как-то не верится. Во-первых, тепло, не похоже, что уже осень. Потом, почему эти птицы летят, не сбившись в большую стаю высоко над горами? Мы привыкли, что перелет - это большое событие, когда десятки и сотни тысяч пернатых, накопив в течение лета силы, бросаются в опасный путь.
Их ждут бури, туманы и голод, их подстерегают стаи воздушных пиратов. Но через моря, через горы, навстречу ветрам с упорством летит и летит вперед стая.
Сейчас же стаи мелких птиц несутся над самой землей, и это как-то не похоже на осенний перелет.
Еще пока зеленеют листья высокогорные растения, на первый взгляд жалкие, но цепкие и сильные, живущие в этом суровом краю, где каждую ночь ледяные пальцы мороза перебирают их листья и стебельки, делают их твердыми, хрупкими и как будто мертвыми. Но эти замерзшие растения с восходом летнего солнца радуются и оживают на целый день и, не боясь, вступают в сумерки заката. Они знают, что за летаргией ночной стужи придет ясное утро. Опять будет солнце, опять будет тепло и по сосудам разогревшихся и оживших листьев опять заструится кипучий поток жизни. Опять поднимутся в воздух бабочки, окоченевшими трупами провалявшиеся всю ночь среди трав, опять раздастся сердитое, но радостное гудение шмеля, поднявшегося в воздух, чуть только согрел его горячий солнечный луч.
Сегодня с утра ни облачка, всегда жесткий высокогорный ветер едва чувствуется. Неподвижен Зор-куль с отраженными в нем хребтами.
Мы устали. Мы целый сезон напряженно работали. Мы сделали гораздо больше,.чем нам было поручено. Мы заканчиваем, но нам нужно три дня хорошей погоды - сегодня, завтра и послезавтра.
Нас много, большинство из нас ботаники, они составляют геоботаническую карту, но в группе есть и зоологи. Кроме того, с нами Джурбай, главный зоотехник совхоза, который должен принимать здесь скот от колхоза и который давно «прикомандировался» к нашей экспедиции. Это очень высокий мрачный киргиз, красивый какой-то удивительной дикой красотой. Такие великолепные фигуры, такие красивые каменные и в то же время страстные лица, наверно, были у командиров отборных корпусов Чингис-хана. Джурбай сейчас разговаривает с председателем колхоза Махметкулом. Махметкул тихо его уговаривает на киргизском языке, который, по его мнению, понимает только он да Джурбай.
- Слушай, Джурбай,- говорит он, дружески кладя руку ему на рукав,- неужели ты мне не веришь? Я же никогда не обманываю! Прими на веру, не ходи туда сейчас. Пойдешь - спугнешь архаров; видишь, они в щели рядом с кутасами пасутся. Я утром поохочусь, а ты приходи потом. Сам знаешь, кутасы без пастуха всегда пасутся и никуда не деваются. Когда надо будет, придешь и заберешь. Ладно?
Джурбай, важно покачивая головой, с некоторым сомнением смотрит на Махметкула, подсовывающего ему акт. Затем поднимает бинокль, смотрит на склон, где пасется стадо, опускает бинокль и вопросительно смотрит на меня.
- Сколько? - спрашиваю я по-русски.
- Вроде сорок пять. Вроде правильно,- говорит Джурбай. Некоторое время он в раздумье смотрит на Махметкула, на меня, а затем подписывает.
- Глупо я сделал? - говорит он мне, провожая взглядом Махметкула, который, поспешно спрятав приемочный акт в карман, быстро спускается по склону.
- Нет,- говорю я,- Махметкул ничего.
