Тогда у меня на пороге он не упомянул, что по дороге в Лондон мы сделаем несколько затяжных остановок, но к прибытию в Варшаву я поняла, зачем он взял меня с собой, это было не от жажды общения или по доброте душевной. Наши средства становились все скромнее и скромнее, я поняла, что ему нужны были мои деньги и что они стремительно кончались.
В Варшаве, Берлине и Париже на протяжении нескольких месяцев Волков делал себе имя в среде богатых эмигрантов, монархистов, даже познакомился с послом, которого он невероятным образом убедил, что является троюродным братом императора. На маскарадах я служила декорацией, Волков считал, что мое присутствие – бедной, аристократической сиротки, которую он пожалел и взял под свое крыло, – показывало его с выгодной стороны, таким милосердным.
Мне были невыносимы эти встречи с одураченными Волковым богачами. Однажды он сказал мне прихрамывать весь вечер.
– Но я не хромаю, – сказала я.
– Теперь хромаешь, – ответил он.
Перед одной набожной эмигранткой в Варшаве меня три часа заставили стоять на коленях и молиться; на следующий день у меня на коленях расцвели синяки. Другой спонсор, как мне показалось, не купился на рассказы Волкова, однако был готов закрыть на это глаза в обмен на время, проведенное наедине со мной. Когда я резко отказала похотливому богачу, Волков был в ярости, назвал меня дурой – он сказал, что этот пятидесятилетний мужчина мог быть моим билетом в будущее.
Особенно хорошо помню встречу с пожилой, полуслепой баронессой в Берлине. Она сидела в некогда прекрасном салоне на Курфюрстендамме, поглаживая огромного кролика. Хозяйка была настолько слепа, что не замечала, как белый пух падал с кролика ей на юбку, а вслед за мехом – черные шарики, кроличьи испражнения. Волков закрутил привычную шарманку о моих несчастьях.
Пока он выуживал из наивных жертв деньги, я все глубже погружалась в депрессию. Роль, которую мне назначил опекун, укоренялась в моей голове: я – сирота. Пора было принять убийство отца как факт. Потому что единственный другой вариант – это пытки большевиками в тюрьме. У меня никого не осталось. Никого, кроме Волкова.
