– Можно мне что-нибудь почитать?
– Нет! Мы же едва знакомы.
– Эй-эй-эй! – смеется он. – я попросил почитать, что ты пишешь, а не засунуть язык тебе в глотку.
–
– Что?
– Во-первых, у меня есть парень…
– Разумеется.
– Это еще что значит?
Он, может, и переводчик, но ясно изъясняться вообще не умеет.
– Это значит, что все сходится. Конечно, у тебя есть парень. Ты привлекательная, умная, интересная… – Он загибает пальцы, будто это все общепризнанные факты. – Иногда немного противная, но в целом довольно приятная.
– Противный тут только ты! – я сжимаю салфетку в кулаке.
– Как бы то ни было, наличие парня в твоем положении вполне логично. Плюс я увидел фотографию у тебя в комнате.
Фото у меня на кровати, Райан и я прошлым летом. Стреляю в него глазами:
– Знаешь, ты очень прямолинейный.
– Это прямолинейное заявление. – Он хулигански улыбается. – Но я прошу прощения, если обидел тебя.
– Не переживай, я не обиделась, – снисходительно заявляю я.
– Мне так не кажется.
Запущенный мной шарик из салфетки почти попадает ему в голову, но я промахиваюсь – салфетка падает на траву.
– О чем и речь, – говорит он.
Его шуточки стали большой неожиданностью. На нашей первой встрече Эван Герман вел себя холодно и подозрительно. Конечно, я почувствовала, что после нее он немного оттаял, но такой болтовни я от него не ожидала.
– А ты что? – говорю я. Теперь моя очередь допрашивать. – Есть девушка?
– У меня нет времени на девушек.
Не скажу, что меня это удивляет.
– А почему русский?
Он улыбается.
– я рад, что ты спросила. Ответ: потому что русский, – раскатывает он «р», как какой-то злодей из бондианы, – всегда предельно честен.
– У языков есть черты характера?
Он изображает преувеличенное удивление.
– Конечно!
И начинает радостно перечислять черты разных иностранных языков: немецкий – требовательный, итальянский – экстравагантный, французский – романтичный, китайский – рациональный. А русский – честный.
– Ты читала Толстого? – спрашивает он.
– Я прочла одну четырнадцатитысячную «Войны и мира». То есть только название.
– Почитай его, – говорит Эван. – Есть «Смерть Ивана Ильича», «Анна Каренина»… «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».
Я хмурюсь.
– Жестко.
– Но честно. А еще… – добавляет он, – Я русский. Ну, наполовину.
– Правда? «Герман» не похоже на русскую фамилию.
– А она и не русская. Она немецкая. Это была фамилия отца.
«Была». По моему лицу Эван понимает, что я хочу сказать.
– Он умер, – объясняет он.
А я стерва, которая ему об этом напомнила.
– я очень тебе сочувствую.
Эван снимает крошку со штанины.
– Спасибо за сочувствие, правда, но мне было всего четыре, поэтому я его почти не помню.
– Значит, твоя мама русская? – говорю я, пытаясь сменить тему.
– Бабушка, – отвечает он с неожиданной живостью.
– Соня, – говорю я.
– Да.
– Слушай, я даже не знаю, где ты вырос, – допытываюсь я.
Эван учится в Кинском университете, но все, что мне известно, – это то, что он родился в Саскачеване.
– Здесь, – говорит он.
– Здесь – это в Кине? – Вспоминаю школьные коридоры и автобусы, но лицо Эвана Германа никак не всплывает.
Переехал в Кин в четвертом классе, объясняет он, но в шестом перевелся в маленькую частную школу в близлежащем городе, куда обычно отправляли трудных детей из богатых семей, а также бедных юных дарований; можно предположить, что Эван из последней категории. Кинский университет весьма достойный, но едва ли может тягаться с лигой плюща. В моем представлении Эван мог бы отправиться в любой университет, какой бы ни выбрал, мог бы даже получить грант. Так почему он решил остаться здесь?
– Нас осталось всего двое, – говорит он.
– Вы с мамой?
Он сжимает челюсть, у него на виске пульсирует вена.
– Почитаем еще? – говорит он будто бы сдавленно и встает.
Я ничего не понимаю. Мы ведь только что шутили и смеялись. Теперь
– Почитаем, – говорю я, но теперь это не так весело.
