– Сначала я винил Соню – что она не пошла за молоком сама. Глупо, правда? – Он утирает нос рукавом. Глаза холодно сияют. Слез больше нет. – я много об этом думал… Она была в глубокой депрессии после смерти отца. Не могла встать с кровати, все время плакала. Иногда ей было достаточно просто на меня взглянуть, и она тут же начинала рыдать. Наверняка сумку заранее собрала. Она исчезла с какой-то одеждой и фотографией, которую держала у кровати, – папа в больнице держит на руках меня, в синей шапочке. Мне там всего несколько часов.
Он кладет кулак на колено, то сжимает его, то разжимает. Я наконец протягиваю к нему руку. Эван опускает на нее немного удивленный взгляд, затем поднимает его на меня.
– Она это планировала, – с отвращением говорит он. – Даже не осмелилась мне сказать.
– И с тех пор ты ее не видел?
Резко, будто сидеть больше невыносимо, Эван встает. Моя рука падает. Он скрещивает руки на груди.
– Она пыталась.
– Но…
– Но нам надо читать дальше.
Листья клена над нами шевелит легкий ветерок. Ворона улетела. Мне приходит в голову: люди умирают, но истории – нет. Чужая история не становится твоей, она – другого человека, которого ты коснулся. История отца Эвана перешла к его матери, от нее – к Эвану. Бесконечные главы, просто с новыми героями.
Вчера, когда мы разобрались с нью-йоркскими дневниками, я бросилась на поиски других дневников, отмеченных любыми датами между семнадцатым июля 1918 года, когда был расстрел, и первым апреля 1922 года, когда Анастасия отправилась в Америку. Надо выстроить хронологическую цепочку, начиная с побега из России. Как ни странно, первый дневник после 17 июля 1918 года датирован мартом 1919 года. Это большая тетрадь скромного коричневого цвета с нелинованными листами. На середине первого листа написано одно-единственное слово.
Я разобралась с переводом с помощью сайта, где можно выбирать буквы кириллицы. Достаю из сумки дневник и открываю на нужной странице. Эван смотрит на меня, все еще стоя со скрещенными на груди руками.
– Смотри, – говорю я, показывая дневник Эвану.
Он берет у меня тетрадь.
– Берлин, – говорит он.
На двадцати страницах Анна описывает путешествие из Центральной России в Берлин. Она не упоминает имен или деталей, по которым можно было бы найти помогавших ей людей, но, несмотря на это, текст живой и богатый на описания. Эмоции вытекают из слов, как кровь из раны.
Она не описывает ночь расстрела, только говорит, что воспоминания о нем «темнее декабрьской ночи». Рассказ Анны начинается с описания маленькой уральской деревеньки, где ее разбудил запах навоза и влажного сена. Шерстяной плед, на котором она лежала, был постелен в углу крытого свинарника. Рана от пули на левой руке обмотана чистой белой повязкой. Плащ с платьем, покрытые кровью, сложены в стопку рядом с ней. Ее саму помыли и одели в грубые штаны и рубашку, какие носили крестьянские парни. Подняв руку к гудящей голове, она ахнула: ее остригли почти налысо, а от виска к макушке тянулась покрытая корочкой рана.
