В лас-Вегасе встречаемся с Эваном, оттуда поедем посмотреть на Большой каньон. Мы пообещали Соне сделать много фотографий; она всегда хотела сама его увидеть, но утверждает, что, если Эван поедет, это будет почти то же самое. Он уже три дня как в Чино, гостит у матери. Через неделю после нашей ссоры он сказал Соне, что готов с ней поговорить. Ба в слезах набрала ее номер. Еще есть над чем работать – мы с Эваном всю ночь проговорили по телефону в первую ночь, что он туда приехал, – но он, как и я, начинает понимать, что у любой истории может быть несколько сторон, в том числе у его собственной.
– А они? – Гриффин кивает на сундук, все еще стоящий под окном у меня в комнате.
Я рассказала ему о дневниках. На сундуке лежит футболка. Я отбрасываю ее в сторону и неожиданно для себя обнаруживаю, что открываю сундук. Запах кожи и старой бумаги сразу возвращает меня в прошлое лето, калейдоскоп загадок и открытий, разочарований и преображений. Иногда я поглядываю на сундук и снова чувствую предательство, так же остро, как в первый раз, но все равно не могу сказать, что путешествие по выдумкам Анны оказалось совершенно бесполезным, – ведь оно привело меня к Эвану. Я научила его, что правда не всегда черно-белая, а он меня – что все равно важно ею делиться.
Я знаю, что надо что-то делать с дневниками, – можно поднять их на наш чердак или пожертвовать эксцентричному профессору, который интересуется Россией, спихнуть эту проблему на него. Может, отвезти дневники к дяде Дейлу, пусть лежат с остальным семейным архивом. Что бы я ни выбрала, пора с ними расстаться…
– Полурослик! – Дядя Дейл возникает на пороге. – Рад тебя видеть. Ты, говорят, скоро уезжаешь?
– Да. На следующей неделе.
– Родители будут по тебе скучать.
– Они тоже так говорят, – усмехаюсь я, но знаю: это правда.
Моя машина стоит на подъездной дорожке. Гриффин, ворча, помог мне затащить сундук на заднее сиденье. Дядя Дейл, в свою очередь, помог донести его до прихожей особняка, который они с тетей Мэй купили несколько месяцев назад. Тут высокие потолки, просторные комнаты и большая лестница, у которой висит огромная люстра; сундук на новом сияющем полу выглядит неуместно.
Вероятно, дядя Дейл замечает мои внутренние метания, потому что говорит:
– Знаешь, если тебе это все интересно, почти все документы дяди Генри мы пожертвовали колледжу. Там в основном лекции и заметки, всякие такие штуки, но, может, какие-то личные вещи тоже там оказались. Если тебе интересно.
Я прищуриваюсь, понимая, что я глупейшим образом упустила один момент – что именно изучал и преподавал дядя Генри.
– Историю, – отвечает дядя Дейл. – Он был каким-то экспертом по России. Даже давал показания перед Конгрессом во время холодной войны. Поэтому-то университет и интересовался его работами. Хотя тетя Анна далеко не сразу на это согласилась.
Я говорила себе, что покончила с выдумками Анны, но одну загадку я так и не могла разгадать, а именно – почему? Неужели ответ все это время был у нас под носом?
Вернувшись в машину, проверяю часы работы университетской библиотеки. В архив и зал особых коллекций пускают только по записи. Значит, не сегодня, – иду на премьеру «Скрипача на крыше» с Кэти, это ее последняя постановка здесь, перед отъездом в Нью-Йоркский университет.
Звоню Эвану в Чино.
– А-а-а-а-а! – завывает он, услышав мои новости.
Мы так старались и искали, но кое-что все-таки упустили.
Когда я предстаю перед молодой сдержанной библиотекаршей и прошу получить доступ к документам Генри Уоллеса, она спрашивает, студентка ли я. Я говорю, что нет, я его родственница. Этот ответ ее устраивает.
Зал оказывается не таким впечатляющим, как я представляла; я ожидала увидеть нечто вроде большого читального зала Нью-Йоркской публичной библиотеки, которую упомянула Анна. Но вместо золотых настольных ламп и длинных блестящих столов я вижу самые обыкновенные лампы дневного света и ковролин.
Библиотекарша выдает мне номер коллекции документов Уоллеса, она хранится на стеллаже от пола до потолка в глубине комнаты. Девушка сдвигает его за тяжелую ручку, чтобы мы могли пройти между полками, и проводит пальцем вдоль самой верхней.
– Вот здесь, – говорит она, указывая, где начинается и кончается коллекция.
Я немного огорчаюсь – она намного меньше, чем я рассчитывала. Какие-то бумаги были сложены в папки, какие-то – в три серые архивные коробки, поставленные друг на друга и подписанные: Уоллес, Генри Х., 3 октября 1908 – 17 июля 1961. Я спрашиваю библиотекаршу, когда они получили этот архив. После некоторых громких кликов по клавиатуре она сообщает: 13 октября 1964 года.
– Оставлю вас, – говорит она, натянуто улыбаясь. – Напоминаю, что сегодня библиотека работает до полудня и материалы выносить из зала строго запрещается.
Когда она поворачивается ко мне спиной, я показываю ей язык.
