Мелодия раскачивается как провода на ветру. То плавно уходит в. сторону, то быстро падает вниз. Я закрываю глаза и вижу на далеком Диксоне домик с радиомачтой, а кругом снега «хоть сотни верст исколеси». Живут люди, и единственное, что связывает их с миром, тонюсенький голос морзянки. И так долгие-долгие месяцы: когда это еще будут самолеты, нарты и такси...
А песня все рассказывает кому-то:
Песня все тише и тише, будто голос с завьюженного Диксона уплывает к иным берегам.
...А утром открываем дверь — и не верится. На десять, на сто, на тысячу километров вокруг — тишина. А солнце бьет прямо в глаза. Значит, путь к океану снова открыт.
Как мы соскучились по дороге, даже забыли оглянуться на избушку, где прожили долгих четыре дня и где на пороге оставался Василий, с которым, может, больше никогда и не встретимся, но которого будем помнить долго за его доброту.
...До реки Нельгиха от зимовья было триста километров, а мы, признаться, подумали, что вся тысяча. Дорога терзает машину, рвет ее на куски, отдирает каждую гайку. Дорога терзает нервы и души людей. Это похуже. Даже закаленный Петр Кравцов, когда наконец выходим на лед реки, как выжатый лимон. Руки как плети лежат на баранке, лицо осунулось. Ни шутки, ни улыбки: мы уже шестнадцать часов в дороге. К ночи добираемся до заправочной станции — тысяча бочек и один маленький домик. Здесь и ночуем. Мне снится всякая чертовщина, поэтому, когда услышал петуха, думал, что это тоже сон. Но потом и куры закудахтали. И тут же голос Мишки:
— А куры несутся?
— Нет‚— отвечает заправщик.
— С чего им нестись? — поясняет Сашка.— Света нет, телевизора тоже. Скука!
— Ребята смеются. Нет, это уже не сон.
Когда мы уходим колонной дальше на Север, петух все поет и поет, будто ошалел.
— Ого — не выдерживает Сашка.— Все песни знает, такой артист в глуши пропадает...
Так под песни петуха и ушли вниз по реке.
— Нельгиха своенравна. Она преподносит шоферам совершенно особые сюрпризы. Наледи Томпо, хоть и разливаются на многие километры, видны издалека из-за пара. А тут все чистенько и тихо. Но гляди в оба. На каждом шагу за этой тишиной и чистотой коварство. Лед промерзает этажами. А внутри образуются ловушки. Вот туда с грохотом и проваливаются машины. Река охотится, как древние люди на мамонта,— просто роет ямы.
Отъехали десяток километров, а уже встреча. По самые «уши» сидит ЗИЛ. Только красная лампа стоп-сигнала горит в снегу. Под нашей «Татрой» лед тоже гудит как барабан. Но мы все равно подходим поближе и бросаем трос.
Лед крошится, трещит, не хочет река выпускать добычу. Но уступает. Машина наверху.
— Спасибо, земляк!
— Гляди шустрей!
— Поехали!
Но река нам отомстила. Ехали мы недолго. Километра через три летит рессора. В таких случаях я уже знаю свои обязанности. Быстро, как можно быстрей — костер. Бегу в лес за дровами. Сухой плавник горит лихо. Я только успеваю таскать его с берегов. А ребята вот уже третий час лежат на льду — 80-килограммовая рессора что-то не поддается.
В костре греем домкраты, греем руки, сами лезем в пламя. Мороз-то под шестьдесят. Густой, пропитанный тишиной и туманом. Если постоять пять минут без движения — не разогнешься.
А в лесу словно кто-то рядом ломает кусты — это деревья трещат на морозе. Дотронешься лишь слегка до ветки лиственницы — а она уже падает. Мерзлая и хрупкая. Падают ветки, а я почему-то вспоминаю голос диктора «Юности»: «Товарищ, прислушайся, звенит капель». Да, она падает и у нас. Падают с разгоряченных лиц ребят капли. И застывают на лету. А на бровях, на ресницах — белый пушистый иней.
Я смотрю на ребят и удивляюсь: откуда силы, откуда такое упорство? Есть же всему предел. Пятый час пошел, а они все лежат на звенящем льду таежной реки. Восьмой час! Я уже все лиственницы ободрал, а они все лежат. Может, замерзли? Нет! В мерзлом воздухе далеко разносится звон ключей. Звенят — значит живы, работают ребята.
Когда стрелки стали отсчитывать одиннадцатый час, проклятая рессора сдалась. И машины пошли к океану.
Земля! До чего же ты огромна. И всюду твои люди. Только одни в одну и ту же минуту слушают, как звенит веселая весенняя капель, другие по десять часов лежат на льду таежных рек.