Утром, говорят, хорошо все. А ведь и правда, сегодня каюта полна солнца, будто оно совсем рядом. Все высветило, все окрасило особым близким светом. Кажется, и ледокол идет необычно. И лед не стучит, а тихо шелестит по щекам бортов, как шелестят в ветреный день ветки тополя.
Льдины и тополиные ветки! Разве можно их сравнивать. Оказывается, можно. Это здорово, что за каждую дорогу открываешь многое. Но эти же дороги еще раз убеждают, что мир мы знаем очень и очень мало. Время нам еще подарит миллионы необычных сравнений, которые потом навсегда останутся с нами. Только надо слушать мир, смотреть ему прямо в лицо, И тогда каждый из нас сможет сам открыть что-то удивительное.
Выглядываю в иллюминатор: может, там действительно тополиные ветки? Нет. Только белые льды, облака да желтое солнце. Смотрю вниз. Солнце на воде синее! Странно. А потом догадываюсь. Помните, как в детстве рисовали синий дым? Сперва красили зеленым карандашом, а потом сверху желтым. Вот и солнце, наверно, у нас подсмотрело и теперь перекрасилось. Интересно, но пора торопиться на мостик.
Вечером «дед» пригласил меня в гости. Сегодня деду нашему — Леониду Ваксу — стукнуло тридцать три. Молодой, конечно, а плавает уже одиннадцать лет, и ума — палата. Уникальнейший ледокол знает как таблицу умножения. Дед невысокого: роста, ходит по палубам в зеленом рабочем костюме, спокойный и тихий. Но все знают: главный слушает, как бьется могучее сердце корабля.
Наш дед, говорят, мог бы стать музыкантом — каждый дизель для него имеет свой голос.
Но сегодня дед весь черно-белый, как дирижер Большого театра. Днем летчики сбросили ему царский подарок — теплую южную дыню. А уж бутылку коньяка он и сам приберег.
— Двенадцать душ на дыню деда и бутылку рома, — шутит дублер капитана Юлий Петрович Филичев.
Действительно, нас двенадцать человек вокруг одной дыни. Каждый ее кусочек здесь, в Арктике, берешь как чашу с драгоценным нектаром.
— Про эту дыню будешь писать? — спрашивает меня Филичев.— Интересно, настоящая экзотика.
— Вот так всегда — ворчит рядом дед‚— гости только и спрашивают о медведях, полюсе да северном сиянии. Другое их не интересует.
— А что это другое?
— Как что?
Дед поворачивается ко мне и говорит:
— Я бы рассказал, да все равно правду не напишешь. Вот недавно, перед самым отходом из Владивостока, прибегает ко мне девчонка. Я, говорит, для радио репортаж делаю, расскажите чего-нибудь про Арктику. Ну, я сперва, как и надо, про экзотику — льды и прочее, а потом о заботах своих. Так она и хитрить не стала.
— Извините, я ничем вам не помогу. У меня другое задание.
— Я ее понимаю — другое задание. А кто же меня поймет? Кто поймет, наконец, что кончилась, ушла в прошлое Арктика собачьих упряжек? Теперь это огромный промышленный цех.
Дед на секунду умолкает, а потом смеется.
— Правда, по нашему цеху частенько бегают без всяких пропусков и белые медведи. Но нам они не мешают. Нам мешают вполне симпатичные люди, современно одетые, современно подстриженные, но думающие архидревне. Как в русской избе вымораживают тараканов, так вот людей таких сюда бы, в Арктику — может, мысли и посвежели бы. Ведь это же смех один: на наши сложнейшие ледоколы присылают зеленую молодежь. Или штрафников.
Дед машет рукой: мол, что зря говорить, сам видишь.
Он явно настроен критически. Но это не брюзжание всем и всегда недовольного нытика. Слава богу, трудностей дед на своем веку повидал. Дело в другом. Это просто справедливые претензии человека, который хочет, чтобы в его родном доме был порядок, чтобы не было на его корабле никаких скользких прилипал. И я, при всей влюбленности в Арктику, не скажу, что на ледоколе не встретил именно таких типов. Вот некоторые из них. Пользуюсь той же терминологией, какую они употребляют, говоря друг о друге.
1) «Одесситы». Эти знают все: жаргон, и манеры. Себя ставят всегда выше всех и любят, ухмыляясь, говорить:
— Я просто грубый матрос.
Правда, все это с другой целью: мол, думай, старина. Не такие уж мы и простаки. Ну, а роба — это временное явление.
После разговора с «одесситом» появляется единственное желание: пойти почистить зубы. А то оскомина какая-то.
2) «Ваньки». Эти плавают, потому что на земле для них слишком беспокойная жизнь. А здесь тишина. Это апатичный народ. Их наивность и тщеславие просто удивляют. Они часто пишут домой «страшные» письма про морозы и медведей. А в порту получают обратные «охи» и «ахи» всему верящих девчат. Такие «герои» спят и видят себя где-нибудь на селе за длинным столом с водкой, где все, открыв рты, слушают его арктические байки.
3) «Мешки». Эти ни с кем не говорят, никому не пишут. А в Арктику попали — сколотить деньгу. Самый лучший и яркий для них день в месяце — это, когда из Владивостока радио примет ведомость о получке. Тогда они долго стоят в коридоре, изучая цифры и пуская слюни. Складывают, высчитывают — свое, чужое. Тихо расходятся, чтобы встретиться здесь же у новой ведомости.