— Я читал, что импликацией Большого Модерна было христианство, а экспликацией — коммунизм. То есть там нет иных экспликаций. Они понимают Модерн как…
— Обсудишь это с богом, — сказал Химик. — Я не занимаюсь философией. Я не специалист.
В голосе звучало презрение ко всему, в чем он не был специалистом. Однако это было тонкое чувство, что-то европейско-воздушное, нормальный человек его бы не уловил. Химик щелкнул пальцами:
— Кстати! Что же вы Ваньку-то Пугачева? Нет, само по себе понятно. Но могли же просто убить.
— Работа наше все. Ее либо делают хорошо, либо не делают вовсе, — я вздохнул. — Меньше всего оно походило на политическое убийство. Слова-то какие смешные. Политическое еще. Я ребятам так и сказал. А сам ничего не видел, мало ли, нервы же. Каждый день, что ли, друзей подводишь? Подставляешь даже. Под нож, опять-таки.
— Это теперь называется подставлять?
— Ну, такие нынче сезоны, — сказал я. — Времена. С позволения сказать, нравы. Главное же работа, остальное приложится. И главное, что не зря все.
— Ы, — сказал Химик (я сразу заметил его привязанность к этой букве).
— Мне было очень жаль Ваню. Один из немногих, кто мог меня понимать. Были вещи, которые катили с ним, только с ним. Теперь, простите, и не с кем. Саморазвитие почти хлопнулось. И откат, как известно, нечто условное… Друг — жутко нужно, я понял. Жутко функционально. Он, в принципе, дороже, чем, скажем, сто тысяч долларов. Ну, по нормальным меркам, не по быдловским.
— У тебя больше, — сказал Химик. — В порядки, блядь.
— Я почти равнодушен к деньгам. Ну так, чтоб были. Это же, как известно, превращенная форма. Или я что-то путаю?
— Ну да, — Химик замолчал, секунд на пять — шесть. — Путаешь. Плохо читал. А не хочешь ли поработать на континенте? В группе, хочу сказать? Взять себе для начала страну…
Мне стало так приятно, что все не зря, и… прерываю себя, ибо желание сказать лишнего, мои дорогие, накатило девятым валом.
Мы забились. Химик, почти не пивший, сказал — дела. У меня тоже были дела, текучка, надо же появиться. Семинары там. Сказать умное. С половины поллитра обычно говорю умное, знаю такую особенность, храню, пользуюсь.
Потом мы все улетели в свои пределы. «Пределы, пределы, пределы», — вздыхал один персонаж. Очень, как известно, литературный.
Что дальше? Меня зовут Саша, миром правит Зося, чего тебе еще? Пока Зося, а дальше оно начнется, увидите. На улице временами снег, ветер западный, пять — десять метров в секунду, температура ночью тринадцать — пятнадцать, днем шесть — восемь мороза, гололед. Прохладно даже для нас.
— Не выебывайся, Алеша, — Ольга Николаевна отложила книгу. — Если дядя просит показать писю, значит, надо показать писю. Вдруг дядя доктор и ему это интересно в целях работы? Ну? Покажи за маму, или даже за папу, если тебе так удобнее…
— Не хочу, — отмахнулся Алеша. — Это некультурно — показывать писю чужому дяде. У нас в классе один все время показывал, его за это на слете инициировали.
— Да не бойся, — сказал Тимофей. — Я тебе посмотрю одним глазом и все дела. Мне чужого добра не надо.
— Ольга Николаевна, а вдруг он меня тоже инициирует?
— Алеша, не пизди, — Ольга Николаевна устало сморщила лобик. — Ну что такое — такой большой, а всего боишься.
— Сама писю и показывай! У тебя что, своей писи нет?
— Смышленый пацан, — крякнул Тимофей. — Сразу видно, что хочет выкрутится. Только я, пацан, баб не инициирую. Я их топором сразу.
Ольга Николаевна нахмурилась:
— Простите, Тимофей, а куда именно? Я хочу спросить, в какие места вы бьете топором тех несчастных женщин? Наверное, старых и некрасивых, да?
— Места, — ухмыльнулся Тимофей. — А как же? Места, матушка, надо знать. Это как по грибы ходить. Там тоже свои места… Грибные, например, а еще рыбные — тоже бывают места.
— И все-таки хотелось бы знать.
— Настоятельно? — спросил Тимофей. — Если настоятельно, я скажу. Только вы в те места не бейте. Они, так сказать, мои. Я их про себя называю — фирменные места открывателя Тимофея. А еще я называю их волшебными точками и, прежде чем ударить, рисую там большую синюю розу — ради наводки…
— Но почему синюю?
— Потому что красную ручку начальство жилит, а мне достается синяя, — с охотой пояснил Тимофей. — А еще я никогда не целую их в те места, но это большая тайна, — он понизил голос. — Видите ли, если целовать у баб фирменные места открывателя Тимофея, в жизни вам не будет удачи. Я это несколько раз проверил, и, доложу, без всякого удовольствия…
— И все-таки — покажите места.
— А пусть мне Алеша сначала покажет, — сказал Тимофей. — Фирменные места открывателя Тимофея стоят иной писи и даже двух… или трех… Ну, Алеша, не томи народ.
Мальчик, думая, что о нем забыли, рисовал кораблик. Он плыл под парусом, на парусе рисовался крест… Волны отчего-то получались черного цвета.
Ольга Николаевна откинула челку:
