Чтобы вовсе не слышать того, что бормотал этот чужак, Маринка фыркнула так громко, что в жестяном бидоне даже эхо загудело, и потом запела:
Мало-помалу разошлась Маринка — одна песня сменяла другую; спела она и «Не уважай, мне все равно», и «Ой, князь, мой князь», и «Стучат копыта моей лошадки».
Когда завела наконец после всех свою любимую: «Говорят, что хороша я», во дворе зазвонили: наступил час доения.
У сарая, каретника и хлевов уже суетились люди. Туман рассеялся, и все вокруг отчетливо выступало в румяном и золотом свете зари.
Маринка, заслонив рукой глаза, всматривалась в дорогу за мостиком, которая вела к крестьянским избам.
— Что это их не видать? — спросила она сама себя.
Но девушки-доильщицы неожиданно вынырнули из калитки господского сада.
— Небось, искали меня на кухне? — спросила Маринка самых молоденьких, с которыми водила дружбу.
— Нет, — возразили они со смехом. — Мы пробрались через крыжовник и потом садом.
— А садовник не видел?
— Ну-у, станет он следить за диким крыжовником! Да крыжовник еще и не поспел — кислый.
Они собрали бидоны, подойники, тряпки и двинулись к хлеву — доить.
В хлеву позвякивали цепи, слышались негромкие хруст и чавканье, со звоном ударялись о стенки посуды струи молока и шелестела под ногами грязная солома. Мычали по временам коровы, а та, что стояла у самых дверей, то и дело переставала шевелить губами и тупо смотрела, как белые струи молока текут в охладитель, а оттуда, журча, в подойник. За доением наблюдал горбатый Дионизий. Он натягивал тряпки, сквозь которые доильщицы процеживали молоко, отгонял неотвязно жужжавших мух, менял в охладителе нагревшуюся воду, а в свободные минуты садился и смотрел на залетавших в сарай темно-синих ласточек. Здесь, в полумраке, их щебетанье звучало громче, чем на дворе. Меж стропил потолка мелькали их белые грудки с красноватым пятном у горла.
— Ну, ну, тихо! — уговаривали девушки коров.
«Фить-фить!» — щебетали быстрые ласточки.
Дионизия даже ко сну стало клонить от этих голосов, и птичьих и девичьих.
— Что это Маринки не слышно? Всегда поет-разливается, а сегодня молчит? — спросил он, чтобы стряхнуть дремоту.
— И слава богу, что выть перестала, — ворчливо вставил пастух, разгребая вилами теплый корм.
Услышав эти слова, Маринка, которой совсем не хотелось петь, назло затянула песенку, недоконченную давеча у пруда:
Девушки тотчас подхватили:
Пастух кричал своему белому псу: «Ату, ату, кусай их!» Пес кидался на них, осторожно перепрыгивая через навоз, и заливисто лаял, что немало забавляло девушек.
Когда, окончив доить, они у колодца мыли ноги, испачканные навозом, Маринка неожиданно рассердилась на скотника Дионизия, качавшего воду.
— Чего воду жалеете, словно ее в колодце мало! Кто это обязан за вас качать?
Тогда он плеснул изо всех сил и, обрызгав ее по пояс так, что она взвизгнула, залился тихим смехом.
— Какие у этого Дионизия белые зубы! Так и блестят, когда засмеется! — говорили девушки, ставя бидоны на его тележку.
А когда уже двинулись за тележкой на господский двор, кто-то из них добавил:
— Да и у других... у тех галичан, что нанялись работать, они еще белее!
Маринка сердито возразила:
— У этих дьяволов черномазых? Да к таким подойди ближе — испачкаешься!
Переговариваясь о том, о сем, девушки мимоходом поглядывали на закрытые окна дома. Только в спальне у пана окно было открыто настежь, и видна была пустая комната с уже застланной кроватью.
Торжественная и суровая тишина раннего часа царила под сенью высоких каштанов и в цветнике, где пышно разрослись темно-красные полудикие розы.
Маринка, оглядываясь по сторонам, нарвала по дороге этих роз и дала Стасе Ямрозиковой.
— На, возьми, — сказала она дружелюбно. — Поставишь у себя в кувшин, будет в избе славно пахнуть.
На скамеечке перед дверью кухни пожилая кухарка лениво ощипывала цыплят. Щенок фокс стоял около нее, громко глотая слюну и облизываясь.
— Выдавали уже харчи галичанам? — спросила Маринка.
— Что ты, белены объелась? Еще и шести часов нет. Пани только встает.
Они сошли со свечой в гулкий мрак погреба. Маринка перелила в горшки молоко на простоквашу, и, когда запирала полусгнившую тяжелую дверь в подвал, Дионизий уже выезжал в город, а стряпуха, готовившая еду галичанам, крикнула ей, как всегда, что идет за припасами. Эти припасы Маринка помогала кухарке носить из кладовой.
Полумрак кладовой золотился от проникавших сюда лучей восходившего солнца. Мягко сыпалась мука в подставленную миску, щекотал ноздри запах различных круп. Маринка спросила у стряпухи, где сегодня работают батраки, «бандосы». Та ответила, что они косят сурепку под дубами.
