Батраки с шумом двинулись к господскому дому, считая, что это оттуда натравили собак на кур и погнали в их сторону.
Нет, не на них погнала кур Маринка! Это вышло случайно, ей на потеху. Как скоро осуществилось то, чего ей хотелось! А теперь она не дура, чтоб стоять тут и дожидаться, пока ее увидят и вздуют!
Прячась в кустах, она побежала куда глаза глядят, позабыв про обед. Бежала, налетая со смехом на деревья. На бегу срывала машинально то тут, то там преждевременно пожелтевшие от зноя листья. Потом помчалась дальше, за ров, окружавший усадьбу, к амбарам, на пустое в этот час поле.
Там, на пестревшей цветами земле, среди ласкавшего ее босые ноги донника, заплясала Маринка на самом солнцепеке, топча дикие травы, запела громко веселую песенку:
В приливе веселости обрывала она гибкие стебли мятлика, повилики, горицвета и разбрасывала цветы вокруг себя.
Вот остановилась, залилась еще громче и снова заплясала на месте. Кружилась все быстрее и быстрее, хотя и задыхалась уже. Потом наступила тишина — только в поле трещали кузнечики, да одна какая-то птица тонко свистела в вышине.
Пора было, однако, возвращаться. Маринка побежала, осторожно осматриваясь по сторонам, и тихонько шмыгнула во двор. Добралась благополучно до кухни, где кухарка начала ее стращать:
— Ну, достанется тебе за то, что опоздала, ох, достанется! Юльке пришлось за тебя обед подавать да со стола убирать. И куда тебя носило? Что ты себе думаешь, хотела б я знать?
— А ничего не думаю. Так им и надо! — задорно огрызнулась Маринка и принялась мыть посуду.
Она ожидала, что ее позовут в дом и начнут по обыкновению повторять сто раз одно и то же, но ее не звали. Она храбро понесла вымытую посуду в столовую. Там никого не было. Дверь на веранду была открыта, и на пороге с пронзительным чириканьем прыгал воробей. На столе стояли недоеденные вишни. Маринка набрала полную горсть и через веранду прошла в огород на то место, где полола утром.
Там она как ни в чем не бывало принялась усердно полоть гряды, негромко напевая:
Когда стемнело и галичане, как обычно, пришли к своему столу под сиренью, Маринка, неся молоко с погреба, по пути свернула в кусты и, почти скрытая в зелени, крикнула одному из галичан:
— Эй, ты, черный замарашка, не оставила тебе наседка на голове чего-нибудь на память? Поищи-ка, может, и найдешь!
Все притворились, что не слышат. Разочарованная Маринка воротилась в дом.
Когда вечером в комнатке за кухней она стлала себе постель, вдруг услышала, что кто-то вошел в кухню.
— Кто там? — спросила кухарка, прерывая вечернюю молитву. Маринка вышла на кухню и очутилась лицом к лицу со Слупецким.
— Слава Иисусу!
— Во веки веков.
Он подошел совсем близко. Сказал, что сегодня у них будет музыка и танцы за кухней, так не придет ли и она. Говорил он тихо, словно тайну какую поверял.
— Отчего не прийти? — согласилась Маринка сразу. На танцы ходили все девушки в усадьбе.
— Ну, так идем! — настойчиво торопил ее Слупецкий.
— Маринка, кого это там ночью принесло? — заскрипела уже из-под пуховика кухарка.
Маринка почувствовала себя почему-то участницей заговора, и ей стало стыдно перед старухой.
— Ничего, ничего, — ответила она сердито.
Они вышли вместе, но как только очутились одни в жарком вечернем мраке, она прыгнула от него в кусты жасмина.
Убежать далеко не удалось. Слупецкий оказался проворнее и схватил ее так, что она запищала. Придержал — и силой повел по дорожке. Пришлось идти.
— Пусти меня! — твердила она всю дорогу. — Пусти же!
— Зачем? — с притворной наивностью спрашивал галичанин. — Не хочешь со мной танцевать?.. Чем я не хорош?
Маринка старалась отвернуться, чтобы не видеть этого озорного красавца. Он отпустил ее только тогда, когда их уже заметили люди. Теперь она не могла убежать, чтобы не стать предметом насмешек. Люди подумали бы, что она дикарка.
Ладно, она будет танцевать с галичанином! Так ей и надо, раз дала себя провести! Но она уж придумает что-нибудь, он у нее запляшет по-иному! Мало ему, что его обед псы сожрали, так дождется еще чего-нибудь почище!
Но во время пляски сердце у Маринки все больше замирало от испуга. То был не танец, а истязание. Рука Маринки посинела — так стискивали ее пальцы Слупецкого. Ей казалось, что не рука, а раскаленная железная цепь обвивает ее талию и вот-вот сокрушит ей ребра.
Он не отпустил ее даже тогда, когда музыка утихла.
— Будет, садись, мне надо передохнуть! — прохрипела она, задыхаясь.
— Могу и постоять, — ответил он, не торопясь отпустить ее и притопывая на месте.
Музыкант отер пот и, видя такую прыть, снова взялся за гармонику.
