В следующие выходные мне показалось, что дедушка перемещается из комнаты в комнату чуть быстрее, чем обычно. Я хотел сказать об этом маме, но та ушла в магазин за продуктами. Дедушка тем временем подошёл к книжному шкафу в гостиной и замер, уставившись на корешки книг. Я подошёл к нему, аккуратно отряхнул с рукава его пиджака пыль и подумал, что нужно как-то дедушку постричь и побрить — у него продолжала расти волосы и борода, хоть и медленнее, чем при жизни. Потом я решил сыграть сам с собой в настольную игру. Их у меня было три: шахматы, игра про борьбу с эпидемиями и игра про пожарных. Так как в шахматы одному не поиграешь, то чёрно-белая доска давно лежала без дела. Но вот в остальные игры вполне можно было сыграть и одному. Я разложил на столе игровое поле, поместил на него цветные кубики эпидемий, разложил карты на кучки. Вскоре мои дела были плохи — в Мадриде и Бангкоке произошли вспышки эпидемий, а мои специалисты, представленные на поле в виде разноцветных фишек, оказались не в силах с этим справиться.
— Эх-х-х… — вдруг услышал я старческий скрипучий голос.
Дедушка стоял за моей спиной и смотрел на игровое поле. Только на этот раз глаза его были не мёртвыми, мне показалось, что в них мелькнул какой-то интерес.
— Надо было строить в Париже лабораторию, дедушка? — с замершим сердцем просил я.
Но он не ответил, а только покачал головой и ушёл из моей комнаты.
В обед дедушка притопал на кухню и занял своё обычное место.
— Мама, тебе не кажется, что дедушка как-то шустрее бегает? — осторожно спросил я.
Берта бросила на отца задумчивый взгляд и только открыла рот, чтобы ответить, как дедушка тихо произнёс:
— Приятного аппетита.
Берта от неожиданности уронила тарелку на пол, к счастью, пустую. Тарелка раскололась надвое.
— Спасибо, — ответил я, пока мама изумлённо молчала, намазал хлеб маслом и стал с аппетитом есть суп.
Теперь с каждым днём дедушка изменялся всё сильнее. Вернее, он не менялся, а вновь становился таким, как был раньше. Лицо его порозовело, голубые глаза оживились. Он стал включать и выключать свет в комнате, здороваться, когда кто-то приходил, и прощаться с уходящими. Когда дядя Карл рассказал новый анекдот, он скрипуче засмеялся, почти так, как при жизни. Он начал причёсываться и переодеваться. Он попросил меня купить пенку для бриться, достал из шкафчика свою бритву и быстрыми ловкими движениями сбрил с щёк и скул выросшую щетину. Перед этим он сам открыл все зеркала в квартире, которые были занавешены со дня его смерти. По выходным мы втроём смотрели фильмы. Мы играли с ним в шахматы, в пожарных и борьбу с эпидемиями. У него восстанавливался словарный запас и появлялись интересы. Некоторое время он искал свои старые очки, впрочем, не нашёл, и мне пришлось купить ему по старому рецепту новые. Прочитав свежую газету, он мрачно отозвался о правительстве и проворчал, что «в эту бумагу только мусор заворачивать». Мама, в свою очередь, заметно повеселела, тоже вышла на работу, а по вечерам обсуждала с дедушкой произошедшее за день.
Когда я увидел, что дедушка поглядывает в окно, то предложил:
— Может, прогуляемся? Погода хорошая.
— Ты думаешь, мама не будет против, Медвежонок? — дедушка поскрёб подбородок. — Мне кажется, ей не хочется, чтобы я выходил наружу.
— Ерунда, — отмахнулся я. — Смотри, как солнце светит.
Я отыскал в шкафу старый дедушкин плащ, туфли и шляпу и помог старику одеться. Когда мы вышли из подъезда, то наткнулись на соседку.
— А, господин Теодор! — она с воодушевлением поздоровалась. — Давненько вас было не видеть! Я слыхала, вы болели…
Тут она что-то сообразила и жутко побледнела. Наверное, вспомнила, как ей говорил: «Дедушка умер около часа ночи. Спасибо за соболезнования».
— Но мне кажется, что вы… что вы…
Дедушка захихикал, я рассмеялся, и мы оставили её, белую и трясущуюся, одну.
Погода действительно была чудесная. На газонах буйно прорастала свежая поросль, чирикали птицы, свежий тёплый ветерок обдувал лицо. Мы с дедушкой прошлись по главному проспекту. Может быть, кто-то видел нас и удивлялся, но мне было плевать. Когда мы оказались на площади у моря, я решился задать вопрос, который мучил меня давно:
— Дедушка… скажи, а ты не видел там бабушку?
— Где, Медвежонок? — не сразу понял дедушка. — А, вот что ты имеешь в виду. К сожалению, я никого и ничего там не видел. Нет там ничего…
Мы стояли на набережной и смотрели, как дети бросают чайкам хлеб.
Так прошла весна, лето и осень. Мы гуляли почти каждый день, даже когда шёл дождь, иногда с Бертой, иногда к нам присоединялся дядя Карл или дядя Пип. В начале декабря дедушка позвал нас с мамой к себе в комнату и, печально улыбнувшись, сказал:
— Что-то я устал, дочь моя, Медвежонок… Я хочу поспать.
— Папа… — начала было Берта, но не договорила.
— Я посплю, — сказал дедушка. — Спокойной ночи, Медвежонок.
