Я исходил Нескучный сад вдоль и поперек, так часто здесь бывал, но только сейчас обнаружил шахматный клуб «Белая ладья». Вход свободный. Посетители — глубоко немолодые мужчины. Бороды, береты, костюмы-тройки, очки с резинками вместо дужек. Какие-то неправдоподобные. В жизни такие не водятся. Исключительные атрибуты Нескучного, которые не выживают за его пределами. Рождаются и умирают здесь, на задворках парка, в ареале «Белой ладьи». Так изображают чудиков студенты театральных институтов. Неприкаянные души. Художники, алкоголики, трибуны, философы. Неужели они когда-то были молодыми? Старение — растущая гипертрофия клеточной протоплазмы. Ловлю фразы: «Какое же все в мире что-то там», «Я с этой натурщицей больше не работаю, она затаскана чужими глазами», «Ты, Федя, конечно, хороший игрок, но Капитон (указывая на себя) — это талааант». Осень всех заразила.
Возвращаюсь назад. В траве блестит связка ключей. Кто-то сегодня не попадет домой. Уже темно. Звезды колеблются, как монеты на дне фонтана. Захожу в магазин. На кассе, погружая продукты в пакет-майку, замечаю, что у него не развилась лямочка. Генетический сбой. Такое бывает. Я не стал требовать новый, здоровый пакет, а понес продукты в том, какой мне достался. Возможно, где-нибудь там, в целлофановой вселенной, мне улыбнется бог пакетов-маечек. Подхожу к квартире, долго хлопаю себя по карманам, понимаю, что те ключи в траве — мои. Собираюсь назад в Нескучный. Специально дойду до «Белой ладьи». Что-то мне подсказывает, что на ее месте я обнаружу голый пустырь.
У Пастернака есть стихотворение об октябре в Нескучном.
«А ты, кстати, не замечал, что даже само слово „Америка“ начинается с какого-то неизбывного ля-минора?» Это беседует сам с собой пассажир автобуса, в котором я еду. Странный человек неопределенного возраста, без маски, с дельфиньей улыбкой и тревогой в глазах. «Знаешь, не замечал, — отвечает он сам себе. — Любопытное наблюдение. А, кстати, снег будет в этом году?»
И правда, будет снег? С тех пор, как появились голосовые помощники, люди стали привыкать к риторическим вопросам. Мы все чаще спрашиваем пустоту, и пустота нам иногда отвечает.
Уже середина ноября, а снега в городе все нет. Каждой поре приличествует свое, но такой уж у нас выдался хороший, интересный год. Лето умеренной жары, осень скудных осадков. Что-то там еще зима впереди заготовила? Бесснежная Москва поздней осенью выглядит какой-то голой, жалкой. Нет, все-таки на днях снег выпал. Однажды. Вечером.
Я шел в магазин и увидел, как папа тащит маленького сына на санках по тротуару. Снега толком не осталось (выпал, испугался и умер), но коли уж собрались на прогулку, надо тащиться к горке. Санки какой-то старой, еще советской модели. Возможно, папа и сам когда-то катался на них. Или на авито купил. Сейчас многие охотятся на атрибуты своего детства. Я, к примеру, недавно нашел пластинку «Али-Баба и сорок разбойников». Конечно, денег ему хватило бы и на новый снегокат или на навороченные ледянки (хотя что вообще может быть навороченного в ледянках, этом самом простом и древнем способе съезда с возвышенности?). Но что-то сберегло эти санки. Наверное, хранились много лет привязанные к балкону с внешней стороны. Или на площадке перед входной дверью. Или на антресолях в коридоре. Эти санки — улика прошлого. Такое не выбрасывают. Это как захватить с собой из сна какую-нибудь вещь — страницу из книги, песок с пляжа, обрывок облака. И любоваться этим всем наяву, пока не исчахнет в нашей атмосфере.