Я укладываю продукты в пакет и иду на выход. Напоследок оборачиваюсь. И окаменеваю. За второй кассой, дожевывая какую-то булку, стоит Алла. Та самая. Из ГИТИСа. С теми же синими тенями вокруг глаз, с той же стрижкой, как у Мартина Гора из группы Депеш Мод. Даже, кажется, с теми же круглыми позолоченными сережками. Раздраженная, усталая, постаревшая, в строгом соответствии с количеством прошедших лет, но вполне себе убедительная и живая Алла Николаевна. И вот она пробивает кому-то йогурт, как-то наивно, добросердечно не предполагая ничего ни о посте моего знакомого в социальных сетях, ни о том, что я успел сочинить в своей голове про нее. Ни о чем. И пока охранник помогал мне собирать обратно в пакет рассыпанные мандарины, я думал.
В этом недоразумении, в этом маленьком, но все-таки чуде, понятном только мне одному, было заключено какое-то главное опровержение всему, что с нами происходило в 2020 году. С его страхами, потерями, угрозами, истериками и, как итогом, тотальным равнодушием ко всему.
Я вышел на улицу. Сумерки (как сказал Дон Хуан, сумерки — трещина между мирами). Начинается буран. Декабрь выдался какой-то утрированный, что ли. Неумело нарисованный. Неумело, но усердно. Или честно, как еще иногда говорят. Но мне именно такой и нравится. Иногда природа немного плюсует, по-актерски переигрывает. И это прекрасно. И это хорошо. Погода, как и судьба, ничего нам не обещает. И в этом неведении и заключено счастье. Почему-то на ум пришел фрагмент фрески в Сикстинской капелле. Тот самый. И я подумал о крохотном и несократимом зазоре между пальцами создателя и его творения. И мне показалось, что в этом уже почти неделимом мгновении помещается все время мира и все надежды всех людей. Именно надежда, а не вера. Потому что надежда — это упование незнающего, а вера — спокойствие убежденного.
Вот идет по улице Покровка поэт Дмитрий Воденников. Красивый и гордый, как Бродский в Венеции. Дмитрий — человек-бемоль. Все в мире он скептически понижает на полтона. Решил подойти к нему, но вовремя передумал. Он снова пишет стихи. После долгого перерыва. Возможно, именно сейчас он предвидит (предслышит?) ритм или образ будущего стихотворения. Зачем его отвлекать. Лучше вот. Из того, что он сам опубликовал совсем недавно:
Когда-то давно я смотрел отличный моноспектакль Робера Лепажа «Обратная сторона Луны». Там была сцена, в которой главный герой заходит в бар (дело происходило в Канаде), напивается до чертиков и за стойкой рассказывает бармену про первого человека, вышедшего в открытый космос, то есть Алексея Леонова, объясняя ему разницу между американским астронавтом и русским космонавтом: «Понимаешь, — говорит он, — астронавт ищет звезды, а космонавт — гармонию». В зрительном зале тогда был сам Леонов, в конце спектакля он подошел к сцене и пожал Лепажу руку. Это оказалось одним из моих самых сильных театральных впечатлений.
На самом деле, нас всех можно разделить на две фракции. Одни ищут гармонию, другие — звезды. Впрочем, четкую границу здесь провести трудно. Мы то и дело мигрируем из одной группы в другую. В гармонии (другими словами, в счастье) есть что-то застылое, неподвижное. В ней есть что-то недосягаемо высокое или, наоборот, низкое, потому что в космосе нет ни верха, ни низа. Гармония расщепляет мгновение до последней неделимой частицы. Она отменяет время. Дай бог, чтобы за всю свою жизнь мы смогли испытать это чувство от силы два раза. И уж тем более, дай бог, если счастье посетит нас не во сне, чтобы наутро само воспоминание о нем не улетучилось. Где-то у Чехова есть: «Для ощущения счастья обыкновенно требуется столько времени, сколько его нужно, чтобы завести часы». Красиво, и как все красивое, правдиво.