Помню, в моем детстве санки делились на две партии: с продольными планками и с поперечными. Лихачи отвинчивали металлические спинки. Говорили, что спинка значительно ухудшает аэродинамические характеристики болида. Тихоходы, наоборот, подкладывали к спинке подушку, вручали поводья родителям, и те тягали обоз на горку, тащили его до подъезда. Ленивые, сонные души. Помню, какой скрежет поднимался, когда санки съезжали с заснеженной дороги на асфальт, под которым пролегала теплотрасса, а потом опять бесшумно катили по снегу.
У моих санок были продольные планки желто-синего цвета. Спинку я не откручивал — ее украли, пока санки на привязи ожидали моего возвращения из булочной. На них я садился в позе скульптуры Русалочки из порта в Копенгагене. Спускался быстро и умел неплохо маневрировать. Но все-таки моих санок уже давно нет. Где-то они сейчас? На какой свалке истлели? Какие костры истопили?
Сосед в автобусе продолжает. «А вот вы тут газировку из баночек попиваете, да? А циферку не замечали на баночке? Нет? Ноль Запятая Тридцать Три! Ничего число не напоминает? То-то же! Это цифра отчуждения приспешников Люцифера от ангельского воинства! Именно столько их, предателей, было — треть! А вы пейте свою американскую водичку, пейте…»
0,33… Есть такое психическое отклонение, которое называется
Но ведь цифры — это и правда одно из самых загадочных открытий человека. Точно ли открытие? Или все-таки изобретение? Может быть, цифры — это тот остов, скелет, по которому будет воскрешен мир, когда придет час?
Игра чисел и случайна, и закономерна одновременно. Например, на днях театры обязали снизить количество зрителей на спектаклях до 25 %. Почему не 10 %? Не 35 %? Артисты, режиссеры, директора в ужасе. Дело тут даже не в огромных убытках (репертуарный театр вообще предприятие неприбыльное), а в том, что спектакли теряют свой смысл: обмен энергией между сценой и зрителем исчезает. Актеры — натуры нервные, неуравновешенные. Начинают пить, буянить, чудить. Словом, все чаще срываются.
Приятель рассказывал, у них в театре на днях был случай. Давали «Пиквикский клуб». Сцена суда подошла к концу, и присяжные потянулись за кулисы. Последний актер задержался, вышел на авансцену и, разведя руками, обратился к залу: «А от меня сегодня ушла жена». Поджал губы и громко заплакал. Зрители ему долго аплодировали. Его решили не увольнять. Ограничились строгим выговором. В другом театре труппа устроила сбор, и было решено играть спектакли только на 25 %: сократить число реплик, снизить подачу и громкость речи, убрать побочные линии в пьесах (оставить только самое важное), приглушить на три четверти свет и музыку. И вместо поклонов сдержано кивать. В другом театре, рассказывают, сошел с ума вахтер. Забаррикадировал все входы, взял связку ключей от помещений и отправился в подвал ждать конца света. Пришлось вызывать полицию и врачей. Впрочем, тут мало чего удивительного. Каждый вахтер в России — святой Петр. Каждый день русского человека — преддверие страшного суда.
Погода в ноябре меняется так часто и скоро, как будто ребенок вертит в руках волшебный граненый камень. Сейчас светит солнце, через пятнадцать минут начнется дождь. А еще через полчаса пойдет снег, как-то некстати, как в театре бывает: во время действия посыплется вдруг сверху белое конфетти совсем из другого спектакля. Вот, кстати, Пушкин. Лучшее и любимое о ноябре.
Недавно наткнулся на стихотворение японского поэта Накахары Тюя.