Когда я пишу эти строки, в моем доме внезапно отключается электричество. Проходит час, другой. В ЖЭКе не берут трубку. В холодильнике пусто, поэтому портиться нечему. Проходит еще два часа. Настойчивый стук ногой в дверь. Открываю. Сосед с нижнего этажа держит в руках кастрюлю.
— Вы тоже безработный?
— Нет. Я актер (почему-то никак не могу привыкнуть говорить: «Я писатель», — это ответственность высшего эшелона).
— Звезда кино?
— Скорее астероид театра.
— Я вчера борщ сварил. Спасайте. А то испортится.
— Да я как-то…
— Только не говорите, что вы уже обедали.
— Я еще не обедал.
Сидим у меня на кухне. Всеволод Игоревич положил голову на ладонь, улыбается, все повторяет: «Кушайте, Гриша, кушайте». Слово еще такое. Может, старость начинается тогда, когда больше не бесит слово «кушать»? Оказалось, что строители повредили какой-то важный кабель и обесточили три дома в округе. А борщ очень вкусный. И соседи у меня хорошие. Зря я на них наговариваю. Еще я думаю, что мир похож на огромную многоэтажку с хрупкими стенами. И если неаккуратно вбил гвоздь у себя в квартире, будь уверен, что у кого-то на другом конце дома рухнут настенные часы или, к примеру, отвалится карниз.
Я сейчас скажу ужасную вещь: я не люблю русский рок. Не люблю ни его пафоса, ни его поэтики, ни его подражательности или, наоборот, его ужасно неорганичной фольклорности. За редким исключением, наши рок-звезды кажутся мне доставленными с «Алиэкспресс» копиями своих западных образцов: вроде те же, но тут краска сошла, тут нос какой-то кривой, а тут почему-то только четыре пальца на руке. Но. В последнее время, читая новости, я как-то неожиданно для самого себя начинаю тихо насвистывать строчку Шевчука «Что же будет с родиной и с нами?». И, надо сказать, чем чаще я читаю новости, тем чаще насвистываю. Даже так: свист преследует меня с утра до вечера вот уже недели две.
История нашей страны — это не колея с живописными видами впереди и широким хвостом прошлого сзади. Наша история похожа на робот-пылесос, который мыкается вслепую по огромному дому и, как только упирается в новое препятствие, тут же меняет курс на 180 градусов. Но вот уникальный случай! Коронавирус. Россия в кои-то веки разделяет мировую судьбу. Ее «особенная стать» на время прячется в тень. Действительно. Когда такое последний раз было, чтобы вопросы идеологии, политики, национальной идентичности и гордости настолько теряли свою важность?
Вдруг ни с того ни с сего мы сами не заметили, как сидим за общим столом, в кругу семьи народов. Никто нас не унижает, никто нами не восхищается. И место наше и не сбоку, и не во главе, а ровно такое же, как и у всех. И боимся того же, что и все, и уповаем на одно и то же. И ничего. Оказывается, что чувства и мысли у сапиенсов от Филиппин до Канады мало чем друг от друга отличаются. И плачем, и смеемся одинаково. Хотя нет. Вру. В России все-таки смеются на свой лад. Из всех разновидностей смеха нам ближе всех тот, что в психиатрии называется gelasmus, или, если по-простому, истерический.
Впрочем, действительность и правда располагает к смеху. Пускай и нездоровому. Сама обстановка притягивает ситуации, которые, уверен, никогда бы не случились в более скучные времена. Только в эти дни и только на Патриарших прудах полицейские могли задержать и отвезти в отделение гражданина Иисуса Воробьева, выгуливающего пса по кличке Платон. И мы не можем не смеяться над этим. И в этом смехе нет ни капли богохульства. Это смех сострадающий. И не только по отношению к гражданину Иисусу, но и к задержавшим его полицейским, и к собаке Платону, и к Патриаршим прудам, да и к нам самим тоже. Потому что такой смех выводит нас из ряда жертв и помогает хотя бы мысленно почувствовать себя неуязвимым для палача.
Да сколько еще примеров, когда жизнь дает стоочковую фору вымыслу. Более того, есть проявления жизни, которые, перенеси их без изменений на бумагу, будут выглядеть вычурными и надуманными. Как ни странно, естество жизни задыхается в атмосфере искусства. Как, впрочем, и наоборот. Мы можем восхищаться девушками Модильяни на картинах, но шарахнулись бы от них, встреться они нам на улице. В магазине мы бы наверняка прошли мимо яблок Сезанна. Что уж говорить про миры Пикассо или Гойи.
Я написал однажды: в недостатке есть свое обаяние, и дефицит обостряет наши желания. Россияне от скуки потянулись к творчеству. До пандемии в России, по самым скромным подсчетам, насчитывалось порядка семисот тысяч писателей. Что-то мне подсказывает, что после пандемии их количество возрастет в разы. Другие, устав делать из макарон парики для своих котов, увлеклись живописью.