Феномен последних дней — «Изоизоляция», группа в социальных сетях, где каждый может запостить свою вариацию на сюжет какой-нибудь картины. Мы видим «Звездную ночь» Ван Гога и рядом самодельную копию: звезды, сделанные из яичных желтков, туманность, вымазанная майонезом. Небо из старой кофты, а городок внизу составлен из пилюль и таблеток. Или: груда разноцветной посуды организована так, что и правда до слез напоминает «Девятый вал» Айвазовского. Какой-то отец семейства, почтенный pater famillias, разлегся в одних трусах на кровати, стыдливо выставив руку. Его чихуахуа в роли служанки на заднем плане выглядывает из-за икеевской занавески. Это «Даная» Рембрандта. Ленин на броневике — ферзь на консерве из-под килек, красные флаги — фантики ротфронт, а демонстранты вокруг — соответственно, разные шахматные фигуры. Троица Рублева — натертые специями куриные окорочка с нимбом лимонных долек. За считаные минуты публикации набирают десятки тысяч лайков и сотни перепостов.
Участники хвалят, спорят, поправляют друг друга. Например, хореограф раздраженно комментирует позитуру модели на картине «Утро»: «Открытую ногу не в сторону, а за себя!!! Это первый арабеск, и на картине Яблонской это явно видно!!!» В группе уже порядка двухсот пятидесяти тысяч участников. Кто-то скажет: безвкусица и пошлость. И будет абсолютно прав. Пошлость. Но, как писал Тургенев в «Отцах и детях», пошлость порой бывает необходима: она ослабляет слишком высоко натянутые струны.
Сегодня мы все — потерявшиеся дети, которые в слюнях и слезах громко зовут маму. Но мамы нет. Как нет и фонтана для встречи в виртуальном ГУМе. Неравноценная замена, слабое утешение — социальные сети. Мы смотрим друг на друга, как в кривое зеркало: легионы девушек с жемчужной сережкой, дивизии безухих Ван Гогов, батальоны незнакомок, эскадрильи прилетевших грачей. Вот бы пустить их всех колоннами по Тверской. Устроить после всего этого настоящий карнавал косплееров. Такой вот сон в летнюю ночь. Через эти посты мы узнаем свою потерянность. Мы смеемся над самими собой, над обстоятельствами, которые перевернули наши жизни. И от того, что мы испытываем одновременно одни и те же эмоции, наш смех становится поистине гомерическим. Удивительно, но, только отгородившись друг от друга в ячейках квартир, мы наконец по-настоящему почувствовали свое единение.
А что еще остается делать? Я, к примеру, наслаждаюсь рассказами Ивлина Во. Пересматриваю Чаплина и Сидни Поллака. Врубаю старый проектор и кручу на стене детские диафильмы. При этом ощущаю себя почему-то фюрером, который смотрит хронику в пустынном кинозале. Ну а сейчас я допишу эту заметку, выпью сто грамм и выйду с гитарой на балкон петь Шевчука. А потом и Чижа. А потом и БГ. Соседи привыкли. Никто не жалуется. Даже рады.
«Главное — величие замысла», — любила повторять Анна Ахматова, за ней Иосиф Бродский, а вслед за ними обоими простой пехотинец русского репертуарного театра Аброскин Сергей.
Был у нас в театре «Студия театрального искусства» такой спектакль по повести Шолом-Алейхема, назывался «Мариенбад». На репетициях придумали, что каждый актер выберет какой-нибудь напиток, подходящий его персонажу, и будет выпивать его на протяжении всего действия. В общем, кто-то прикладывался к стеклянной фляжке с коньяком, кто-то потягивал из огромной кружки пиво, а Сергей Аброскин, исполнитель роли неврастеничного портного Бройхштула, пил молоко. Пил ярко, талантливо пил, но, правда, из глиняного стакана, так что ни один зритель оценить его задумку не мог.
Шли месяцы, годы, и однажды после очередного спектакля актерский коллектив, посовещавшись, делегировал меня к Сергею с вопросом. Я долго теребил шляпу в руках, переминался с ноги на ногу, наконец собрался с духом и выпалил: «Сергей, возможно, стоит все-таки попробовать наливать молоко во что-нибудь прозрачное?» И робко прибавил: «Нет?» Сергей посмотрел в окно, глубоко затянулся и ответил: «Главное — величие замысла!» — затем многозначительно поднял вверх указательный палец и удалился прочь.
И артист Аброскин был совершенно прав. Есть много чего в мире, что мы никогда не увидим, не узнаем и не поймем. И что с того? В незнании, в неведении есть особое счастье. Зыбкий аванс последующей жизни. Призрачный задаток грядущих дней. Истина не лежит на юру, не греется на пригорке. Она прячется по темным сырым углам, кашляет на сквозняке пролетов. Вот философ Шестов сказал: «Трагедия почти любого человека: ему показали небо, а потом бросили в грязь». Что это за грязь? Какое небо? Что такое небо? Это детство, когда мы знали все и нам хватало самих себя. Потом мы выпили воды из Леты и позабыли, где мы и что мы. А потом стали судорожно восстанавливать знания, но, как оказалось, все это было бесполезно. Какая разница, знал зритель о молоке в глиняном стакане или не знал? Важно, что по этому поводу думал сам артист Аброскин.