Поначалу ему немного повезло. В кладовке, где все жильцы хранили вещи, которые не помещались в их комнатах, — все, от велосипедов до туристического снаряжения и мебели, до рождественских украшений и оберточной бумаги, — он наткнулся на контейнер
Прошло уже четыре дня с тех пор, как он ел… или пять? Он не мог точно сказать. Единственное, в чем он был уверен, так это в проклятых мухах. Они, казалось, были повсюду. Стоило ему проснуться, и они ползали по его лицу, вгрызаясь в горло. Очевидно, они хорошо питались.
Он всегда был довольно худым, а теперь превратился в истощенного. Он чувствовал, как выпирают ребра и кости на запястьях. Это было совсем нехорошо. Его кожа постоянно чесалась и шелушилась, как мел. Казалось, что он сделан из крошащегося папье-маше. У него болели десны. От сухости губы разошлись, и он кашлял кровью.
Однажды он услышал голос.
Но нет, что интересно, он услышал голос снова. Женский голос, очень сухой и болезненный, но он, несомненно, был.
— …помогите мне… о, Боже… помогите мне…
Звук доносился из противоположного конца подвала. Он решил, что это не может быть слишком далеко от окна, из которого он выглянул в первую ночь.
Он решил пойти туда. Пробираться через обломки было опасно. Это было равносильно приближению катастрофы. Он прекрасно понимал, что в любой момент весь этот чертов дом может обрушиться прямо на него. Кто бы мог подумать, что удерживает его от этого.
Но тут раздался голос… человеческий голос.
Взволнованный, испуганный, отчаявшийся, он снова пустился в долгий ползучий путь, и казалось, что на этот раз проход, обрамленный выбитыми секциями шпунтованной доски и расколотыми балками, был еще теснее.
Наконец он увидел слабый свет и понял, что находится у окна. В его лучах виднелась взвешенная пыль. Был ли это дневной свет, лунный свет, свет костра или тот светящийся ужас в небе, он не мог сказать. Голос раздался снова, но уже значительно слабее, если это вообще было возможно.
— Там… там кто-то есть? — спросил он; в нем поднялся странный, необъяснимый страх, что ответит не кто-то, а
Это было иррационально и откровенно глупо, но он ничего не мог с собой поделать. Его мозг был настолько запрограммирован просмотром ужасных постапокалиптических фильмов в жанре "Б" в детстве по субботам с мамой —
Он услышал тихий, жалобный стон.
Он доносился откуда-то сзади. Ему придется пробираться к нему на ощупь. Стоя на четвереньках, он так и сделал. Он прополз под нависающими обломками и через груды мусора и скорее почувствовал, чем увидел, что приближается к тому, кто это был. Он почувствовал отвратительный запах паленых волос и вареной плоти, причем последняя пахла как подгоревшая курица. Это было тошнотворно и привлекательно одновременно.
— Помогите мне… кто-нибудь, помогите мне…
Этот голос. Тот голос. Он был очень знакомым, но в голове было столько паутины, что он никак не мог его определить. Но потом все-таки вспомнил: Эмили. Эмили Импири. Она владела этим зданием. Ее муж (так она сказала Спарксу) купил викторианский дом и переделал его под сдачу апартаментов в аренду. То же самое он проделал с пятью или шестью другими зданиями.
— Эмили? — сказал Спаркс. — Эмили? Где ты?
В этот момент зажегся свет. Он был не только ярким, но и ослепительным. Это было похоже на выход на солнечный свет после нескольких дней, проведенных в пещере.
Это была Эмили.
Она лежала на полу примерно в десяти футах от него, вокруг нее были разбросаны обломки. Огромный брус придавил ей ноги. В руке у нее был фонарик. Луч был слабым, но для него это был как дневной свет.
Он подбежал к ней, отмахиваясь от мух.
Она была в ужасном состоянии. Большая часть волос была сожжена. Ее лицо было обожжено. Ее обнаженные живот и грудь были обуглены и покрыты волдырями. Запах ее жареной плоти был почти невыносим. А еще ужаснее было то, что Эмили находилась на третьем триместре беременности, на седьмом месяце.
— …ребенок… о, мой ребенок…