Рассказы полностью

Мое сердце чуть не остановилось. Я с фонариком повернулся, не уверенный в том, что увижу. Вокруг валил снег, и царила белая мгла. Что угодно могло находиться в десяти футах от нас, и мы бы его не заметили.

— Бонс?

Голос был позади.

— Бонс?

Голос раздался прямо перед нами.

— Бонс?

Слева, справа, со всех сторон — холодный шипящий свист, от которого я чуть не упал на колени. Модек издавал скулящие звуки, а Голландец целился во все стороны из дробовика, только стрелять было не во что, был лишь голос, который приближался все ближе и ближе, а потом…

Вроде бы, Модек закричал. Это был высокий девичий вопль абсолютного ужаса. Голландец что-то сказал… а потом… а потом я услышал звук, словно простыни захлопали на веревке, или корабельные ванты на сильном ветре, и из снежной бури выплыла кружащая фигура, размытая, белесая и длиннорукая. Я увидел восковой, лунно-бледный лик, как у обесцвеченного, пожеванного рыбой трупа, всплывшего из глубин. И длинные звериные когти, метнувшиеся прямо к лицу Голландца. Когда они полоснули по глазам, ослепив его, а затем глубоко вонзились, царапнув кость под ними, Голландец закричал. Затем он, схватившись за лицо упал на колени, на снег брызнула кровь, и снова повторилось:

— Бонс? Бонс?

Зловещая, перекошенная тварь появилась из темноты так быстро, что я не смог толком ее отследить. Когда она снова прянула назад, глотка Голландца была вскрыта, а лицо почти сорвано с черепа. Когда я отшвырнул Модека, льнувшего ко мне как визжащий сопляк, Голландец был мертв, его кровь окрасила снег красным. Ее брызги разлетелись во все стороны, и я увидел дорожку, уводящую в темноту.

Услышал пронзительное, истерическое кудахтанье, которое стихло в темном чреве бури.

Я схватил Модека, всхлипывающего как избалованный ребенок, и потащил по снегу с силой, которой не ощущал в своих старых костях уже много лет. Я тащил его за собой, направляясь к хижине и отчаянно надеясь, что мы все еще приближаемся к ней, а не к какой-нибудь мертвой твари, поджидающей нас в буре. Ветер то поднимался и утихал, издавая звенящие, диссонирующие ноты, как какая-то далекая каллиопа, ставшая мрачной и бессмысленной.

Домик.

Он рядом, совсем рядом, и мой внутренний автопилот подсказал, что мы приближаемся. Ветер делал все возможное, чтобы оттолкнуть нас, нарастая и надувая вокруг нас вихри и водовороты снега. Затем, как раз в момент, когда я осмелился перевести дух, из снежной бури донесся голос — скрипучий, пронзительный, женственный. Он пробежался прямо по позвоночнику и ледяными иголками угнездился на затылке.

— Бонс… Я иду, Бонс…

Женственный, да, но и не женский на самом деле… Может быть извращенное нечеловеческое воспоминание о нем… голос какой-то бездушной твари, изображающей голос женщины. Я почувствовал заряд электричества, пробежавший по костям.

Я видел устремленные на нас глаза… похожие на гниющие незаживающие раны.

Домик. Мы были всего лишь в пяти футах от него, и голос раздался снова:

— Бонс… это ты?

Я швырнул Модека в двери, тот споткнулся и угодил коленом в одну из лунок. Я, почувствовав движение позади и еще раз услышав этот хлопающий звук простыней на ветру, потянул дверь на себя. И тут же, когда дверь почти закрылась, что-то дернуло ее с другой стороны и по краю, вгрызаясь в дерево, скользнули острые черные когти. Затем я захлопнул дверь и задвинул засов. Так себе способ запереться, но это все, что мы могли.

Но то, что находилось снаружи, еще не закончило.

Раздался скребущий звук, словно по стенам провели ногтями, и богомерзкий, отвратный голос позвал Бонса. Словно хныкающее, кошачье мяуканье в глубокой ночи, звучащее почти по-человечески, но не совсем.

К этому моменту мой разум был бурлящим месивом ужаса. Волнами накатывала боль в животе, ломота пронизывала конечности. Задыхаясь и дрожа, я упал на одну из скамеек, зная, что должен держать себя в руках, потому что Модек выглядел так, словно пребывал в шоке. Он просто стоял на коленях на льду, раскачиваясь взад-вперед и бессвязно бормоча что-то под нос. У него был стеклянный, бессмысленный взгляд оглушенной коровы.

Я подбросил пару полешек в печку, чтобы немного нас согреть, и именно тогда то, что пребывало снаружи начало с маниакальным и яростным исступлением скрестись в дверь. Вскоре вся хижина затряслась. Фонари над головой закачались взад-вперед, а когда Модек обгадился, я отчетливо ощутил горячую вонь дерьма.

И этот голос… вечный, непрекращающийся, агонизирующий и злой, но пронизанный до костей отчаянием:

— Бонс… Бонс… впусти меня… пожалуйста, впусти меня… Боо-уун-ннс… Боооуунннннс… впусти меня… — высокий и пронзительный голос ведьмы, скребущейся на холодном ветру.

— УХОДИ, ДЖИНА! — крикнул я. — БОЖЕ МИЛОСТИВЫЙ, УХОДИ!

И каким-то образом это сработало. Домишко перестал трястись. Голос замолк. Снаружи — лишь свиста ветра и снег, бьющийся о стены. Извечный скрежет и потрескивание льда, которые слышны в самые холодные ночи.