Поверьте, тогда я хотел ему рассказать. Хотел рассказать о Паучьем озере все. Что оно всегда было охренительным местом, чтобы порыбачить, поплавать может быть, или покататься на лодке под июльским солнцем. Но зимой, когда вставал лед, дули ветра и валил снег, оно становилось плохим местом. Особенно после наступления темноты. Вот что я хотел рассказать. Но если бы я сказал ему это, то пришлось бы рассказать и остальное — о людях, исчезавших на льду зимой и всегда после захода солнца. И эта часть Модеку не понравилась бы. Понимаете ли, это продолжается с 1953-го, потому что в тот год сумасшедшего пьяного идиота по имени Бонс Пайлон осенила безумная идея проехать через Паука на пикапе своего старика до того, как установился лед — случилось это в первую неделю декабря. Так вот, грузовик и проехал, примерно триста пятьдесят футов вниз по прямой, утонув как топор в самом глубоком месте озера. Бонс выплыл и вернулся в город, как какая-то ходячая ледяная скульптура… но Джина Шайнер, его девушка — не смогла. Насколько мне известно ее тело так и не нашли, а пикап Бонса все еще там на дне, в грязи и иле, гниет, как закопанный гроб.
Мне тогда было десять лет, и это была настоящая трагедия.
Я знал Джину. После того, как моего старика сбил поезд, и останки пришлось собирать с рельс в мешки и ведра, Ма, работавшая допоздна на льняной фабрике в Эджуотере, нанимала ее няней для нас, детей. Джина была классной, и мы ее любили.
Затем она ушла под лед.
И все знали и ненавидели мудака, которым был виноват. И когда меньше, чем через год, он пустил пулю в лоб, никто не проронил ни слезинки.
Тогда в пятьдесят третьем, Бонс и его брат Стипп, который гнал свой виски и потерял глаз в поножовщине, жили вместе в лачуге из рубероида на Суонсон-Крик, в Большом Сосновом лесу. Без электричества. У этих парни было ладно с движками, ладно с браконьерством; и неладно с постоянной работой и с тюрьмой. Можно было лишь гадать, что же свело Джину с парнем вроде Бонса, но, честно говоря, в ней всегда была бунтарская жилка и полное отсутствие здравомыслия.
Как бы там ни было, после того случая на Паучьем озере, в темные месяцы между первым декабрьским морозцем и первой апрельской оттепелью, стали исчезать люди. Мне лично известно о пяти мужчинах, которые пропали до 1960 года. Говорят, что иногда они исчезали не бесследно, оставляя, видимо, после себя немного — или много — крови, но не более того. Может это выдумки. Не знаю. Шериф каждый раз проводил небольшое расследование, но так ничего и не выяснил. И оставшиеся в живых вдовы, матери или отцы понимали, что не стоит на него давить. Они действительно преуспели в придумывании историй о том, что их пропавшие родственники, по той или иной причине, покинули город. И иногда, послушав рассказы родных, казалось, что они почти
Короче: через некоторое время местные жители поняли, что в суровую зиму, когда тени становятся длинными, на улицу лучше не выходить. И если на озере пропадали люди, то обычно приезжие, вроде нашего замечательного мистера Модека и его брата.
— Мы не можем просто сидеть здесь! — сказал Модек, снова распаляясь.
— Мы и не собираемся, — сказал я, хватая фонарик.
— Стемнело, и метель разыгралась. — Голландец натянул ушанку. — Пойдем глянем, в чем дело.
Рыбацкий домик Модека находился примерно в двухстах футах, и прогулка была бы недолгой, но метель окончательно разбушевалась, налетали яростные клубы белого снега. Ветер хлестал и набрасывался крутящимися снежными вихрями, вздымая мелкую россыпь ледяных крупиц, которые стальными иглами впивались в незащищенные лица. Луч фонаря пронзал около десяти футов, прежде чем отразиться обратно.
С Голландцем во главе мы углубились в метель, борясь с ее порывами. Порой ветер стихал и можно было разглядеть призрачные коробки рыбацких домиков, разбросанных по замерзшей корке Паучьего озера, а после с ревом возвращалась белая мгла, снижая видимость до восьми-десяти футов.
Живот снова пронзило болью, и я сделал все, чтобы никто ничего не заметил.
К тому времени живот уже несколько недель давал о себе знать, и порой боль становилась такой сильной и интенсивной, что выдавливала слезы и роняла на колени. Кровь шла почти каждое утро, а иногда я сплевывал сгусток посреди ночи: мерзкий комок с медным привкусом, от которого бросало в дрожь. Пора к доктору? Конечно. Но, как и все старики, я откладывал визит, не желая сталкиваться с надвигающемся мраком могилы; надеясь как можно дольше держать его на расстоянии вытянутой руки, и желая еще раз насладится теплом пшеничного июля и красками сентября, прежде чем дам дуба. Для стариков, знаете ли, врачи — это всего лишь гробовщики.
Я шел рядом с Модеком, так близко, что мы почти держались за руки. Не думаю, что хоть раз в жизни видел кого-либо настолько испуганным, и чем ближе мы подходили к домику, тем больше я был уверен, что тому есть веская причина.