— Сначала мы убьём Отца, — сказал мужик на пассажирском сиденье. Его голос был тихим, серьёзным, почти неслышным, и звучал так, будто он либо говорил сам собой, либо не хотел, чтобы его услышал кто-то ещё. — Мы ампутируем его конечности ножовкой из костей Матери, и продадим для замены. Затем мы убьём Сестру: распотрошим её на колоде как трепыхающуюся рыбину…
Эти слова, их ритм убаюкали Брайана. Он снова заснул.
Когда он проснулся, мужик и женщина стояли перед машиной. Был день, и они были на окраине большого города. Возможно, Хьюстона, или Альбукерка. Женщина всё ещё была голой и от мужчин из проезжающих мимо машин слышались гудки и возбуждённые возгласы.
Брайан смотрел через лобовое стекло. Мужик держал в одной руке половину разорванного бюстгальтера, и когда женщина встала на колени, он обмакнул палец во вставленную термокружку. Влажный от кофе палец он приложил ко лбу женщины, словно благословляя.
К машине он вернулся один.
Брайан смотрел как голая женщина, не оглядываясь, бежит на другую сторону шоссе и вниз по небольшой насыпи.
Мужик сел на пассажирское сиденье и закрыл дверь.
— Куда мы едем? — спросил Брайан. Говоря это, он понял, что задаёт вопрос не как пленник, не как похищенный, а как приятель-попутчик… как компаньон. Он не боялся ответа, ему было просто любопытно.
Кажется, мужик это почувствовал, потому что он улыбался, и в его улыбке была насмешка:
— Это имеет значение?
Брайан на секунду задумался и, наконец, ответил:
— Нет.
— Тогда поехали.
Брайан посмотрел на часы и понял, что не знает, чем он обычно занимался в это время.
Мужик широко и понимающе улыбнулся:
— Поехали.
— Хорошо, — Брайан улыбнулся в ответ. — Хорошо.
Он завёл «Блейзер».
Они поехали на восток.
Я понял, что это началось снова, когда разрезал томат и увидел лицо Елены. Дженни была в саду, подкармливала свои посадки, и я быстро покрошил томат на мелкие кусочки, сложил их в пакетик и выкинул всё в мешок с мусором. Очень скоро она узнает, но я хотел как можно дальше отсрочить неизбежное.
В порыве, я открыл холодильник и достал из него два оставшихся томата. Разрезал первый пополам и он оказался нормальным. Я оттолкнул куски в сторону.
Каждая половинка второго образовывала пугающе точную пародию на лицо Елены.
Внутри меня нарастал страх. Я смотрел на половинки томата и видел неестественное взаимопроникновение красных перегородок, прозрачного желе и семян. В ответ на меня смотрели черты удвоенного лица Елены, вплоть до её кривой улыбки. Порезав половинки на мелкие кусочки, я смял их ладонью и тоже выкинул в пакет для мусора. Кусочки мякоти прилипшие к зазубренному лезвию напоминали губы Елены.
Вытерев нож, я выбросил бумажное полотенце как раз в ту минуту, когда в дверь вошла Дженни. Она была разгорячённой, вспотевшей, но довольной. В руках у нее был маленький зелёный цуккини.
— Смотри, — сказала она. — Наш первый урожай в этом году.
Я попытался улыбнуться, но гримаса на моём лице казалась вымученной и неестественной. С ужасом я смотрел, как Дженни берёт нож со столешницы.
— Подожди, — сказал я, пытаясь звучать естественно. — Ты же не будешь есть его сырым.
— Я просто хочу посмотреть, как он выглядит.
Дженни разрезала кабачок и закричала.
Когда Елена подошла к нашим дверям и спросила, может ли она переночевать в сарае, мы были не против. Времена тогда были другие, люди более открытые и мы немедленно признали её, как одну из нас. Волосы у нее были длинными, светлыми и свалявшимися, а «тай-дай» платье — грязным. Елена была одна, без денег и босоногая. Похоже, что она шла уже несколько дней.
Я посмотрел на Дженни, она посмотрела на меня, и между нами пролегло безмолвное взаимопонимание. Мы хотели помочь этой девушке.
