Рассказы полностью

Я стремительно неслась вниз по лестнице, зная, что теперь у меня всё в полном порядке. И на улице тоже всё было в порядке, пока я не услышала вибрации своих высоких каблучков. И шепот покрышек на асфальте, и пение телефонных проводов на ветру, и визг сигналов светофора, и скрип какого-то навеса — а вслед за этим пришло ощущение звуков за этими звуками, и я услышала голос города. Агонию асфальта и вялую меланхолию бетона, муки дерева при расщеплении, вибрацию куска ткани, который сплетается из погребальной песни нитей и в ужасе дрожит перед превращением в одежду. И всюду вокруг себя я чувствовала волны, бесконечное биение жизненных волн, везде лилась и пульсировала жизнь.

Всё было прежним, и всё изменилось. Весь мир ожил. Впервые весь мир стал живым, и всюду я ощущала борьбу за выживание. Ступеньки в прихожей были живыми, перила вытянулись длинными бурыми змеями, ключу было больно поворачиваться в замке, кровать выгнулась, когда я швырнула на нее чемодан, и заныли пружины, когда я грубо впихнула в его чрево протестующую одежду.

В зеркале страдало серебряное покрытие, помаду саднило от моих губ, и я совсем, совсем не могла есть.

Но я совершила все необходимые действия и посмотрела на часы, стараясь слышать только тиканье, а не крики шестеренок и стон металла, стараясь увидеть время, а не стрелки, движущиеся в непрестанной мольбе.

Двадцать минут.

Однако прошло уже сорок. Сорок минут, а я даже не позвонила Гарри (черный зев, израненная пластмасса, провода, распятые на перекрестьях телеграфных столбов) и не могла позвонить, потому что Лео не было.

Снова выходить на улицу — этого моя плоть не могла вынести, но потребность выйти оказалась сильнее страданий плоти. И я вышла в кипящую симфонию вибрирующих звуков, где в каждой вибрации бурлила жизнь, и пришла в квартиру Лео, где царила тьма.

Тьма была всюду, но зубы мистера Стейнвея сверкали, как слоновьи бивни в лесу черного дерева и тика. Не мог Лео выкатить мистера Стейнвея из внутренней комнаты во внешнюю. И он ненавидел Шопена. Не стал бы он сидеть в темноте и играть «Похоронный марш». На сияющих зубах мистера Стейнвея блестели мелкие капельки. А толстые ноги мистера Стейнвея были влажными. Они чуть не переехали меня, поскольку мистер Стейнвей с грохотом катился ко мне через комнату и играл, играл, требуя, чтобы я смотрела, смотрела, смотрела на пол, где лежал мертвый Лео — воистину мертвый — и у мистера Стейнвея теперь была вся власть — власть играть, власть жить, власть убивать…

Да, это правда. Я нашарила коробку, вытащила спичку, нащупала серу, чиркнула, зажгла огонь и позволила ему рычать, сметая вибрации и заглушая голос мистера Стейнвея, который визжал и скрежетал во все свои восемьдесят восемь зубов. Я устроила пожар. Признаю. Я убила мистера Стейнвея. Признаю.

Но я не убивала Лео.

Почему вы не спрашиваете у них? Они сгорели, но они знают. Спросите кушетку. Спросите коврик. Спросите картины на стенах. Они всё видели. Они знают, что я невиновна.

Это не так уж трудно. Нужно только научиться общаться посредством вибраций. Как я это сейчас делаю. Видите? Я слышу всё, что говорится в этой комнате. Я понимаю койку, стены, дверь, решетку…

Больше мне нечего сказать. А если вы мне не верите и не хотите помочь, тогда убирайтесь. Дайте мне спокойно посидеть и послушать. Послушать решетку…

Перевод: И. Сергеева

Вернувшись с работы, Гарри Джессап не сразу заметил изменения.

Мардж дождалась его демобилизации, они поженились и купили маленькое ранчо в Скайленд-Парке. Гарри получил работу в «Эверлифте» — и, хоть зарплата была не слишком-то большой, прикипел сердцем к своему делу. Они с Мардж подружились с соседями — супругами Майерс, очень славными людьми. Эд Майерс помог ему с участием в партнерской программе, и очень скоро Гарри смог купить телевизор.

Однажды ночью они с Мардж смотрели шоу Гручо Маркса. В былые времена, когда у Гарри еще было время рисовать картины, и он мог без труда напеть по памяти «Ура капитану Молдину», ему нравился Гручо. Но в этот раз что-то пошло не так.

Мардж все смеялась над шутками Гручо — и, заметив, что Гарри, поникнув, сидит и безучастно смотрит в экран, сильно удивилась. Когда пришло время рекламы, Гарри встал и выключил телевизор.

— В чем дело? — поинтересовалась Мардж.

Гарри в ответ буркнул что-то вроде фальшивка! Но Мардж и не ждала от мужа обстоятельного ответа: вопрос был сугубо риторическим, этакой добавкой к тому, что она собиралась сказать — и сказала:

— По-моему, очень смешное шоу. Да и тебе раньше нравился Гручо.

— Да, — откликнулся Гарри, усевшись обратно и уставившись на погасший экран.

— У него острый ум и острый язык, — настаивала Мардж. — Да, он не обходится без банальностей, но хотела бы я видеть, как бы ты на его месте справился получше, Гарри Джессап.

Гарри бросил на нее сердитый взгляд.