Мы с ним ровесники, познакомились в возрасте 20 лет, мельком. С тех пор не виделись полтора десятилетия. Встретились как знавшие друг друга «тогда» – мы с ним поверхностно, а с моей женой он в те годы дружил. Забавно, что в таких случаях «ты куда пропал?» говорят люди, пропадающие в клубах, компаниях, симпозиумах, секциях «по интересам». Стали видеться – у общих знакомых. Наконец он пришел в гости. Как потом выяснилось, в середине Великого поста – обед же у нас был исключительно мясной. В какую-то минуту жена спохватилась: «А ты мясо ешь?» – «Ем, ем». Недавно некто, вспоминая такой же эпизод с отцом Александром Менем, объяснял эту вольность священника не снисходительностью к его, хозяина, серости или невнимательности, а исключительной свободой, по мнению хозяина, отвязывавшей того от мелочности общепринятых правил. К.С. постился очень строго, и тогда, и всегда, но все съел, сказал, что очень вкусно, только от добавки отказался. О христианстве не говорили, разве что попутно с другими темами, но когда я спросил не без вызова в интонации, нужна ли Богу такая формальность, как наше хождение в церковь, он ответил, как-то раздумчиво, словно бы между прочим, словно бы незаинтересованно во мне: «В церковь ходить… – надо», – и так же, с какой-то даже улыбочкой, ничего не доказывая и не объясняя, в ответ на мое не скрывавшее протеста вопрошание о сомнительной необходимости крещения – «Креститься… – надо». Мол, вот, размышляя – может, и не надо, а ничего не попишешь: надо.
Но до того мы уже побывали у него дома. Поселок вытянулся по улице, параллельной железной дороге: стандартные деревянные двухэтажные дома, построенные с расчетом на одну семью, но заселенные двумя-тремя. По ту сторону дороги лес, а сам поселок на плеши, участки тесные. Детей тогда было еще пятеро: белоголовые, живые, артистичные, воспитанные. Младший сидел на руках у мамы, остальные держались ближе к двери, стеснялись, выкатывались за дверь, где, судя по хохоту, не стеснялись. На столе лежала книжка о русском флоте, с картинками. К.С. сказал: «Вчера читали про Гангутское сражение», – как бы рекомендуя. Старший мальчик вдруг выпалил: «Абордирование было столь жестоко чинено…», – и все в восторге и ужасе выскочили из комнаты. Через минуту появилась девочка и, не доходя до середины комнаты, тоже оттараторила про абордирование, и опять все, чуть слышно повизгивая, скрылись. И следующая, и еще одна, и опять старший, и еще, всё ускоряя представление. И ни на миллиметр не укорачивая дистанции, отмеренной уважением к гостям.
Нищета была классическая, почти оперная. Дети ходили аккуратно одетые, в застиранном и заштопанном, куча таких же платьишек, рубашечек, чулочек громоздилась в углу, стоптанных сапожков – в коридоре. Мы сидели на ломаных стульях, их не хватало, между ними клали доски. Но это – на глаз нового человека: из семьи никто этого не замечал, поглощенный собственной и общей жизнерадостностью, неподдельной и соревновательной. Во всем, что делалось и говорилось, был растворен свет столь же вещественный, как тот, который превращает бумагу в фотографию. Ты ощущал физическое его воздействие, менявшее твой химический состав.
Мы подружились, близко сошлись. Мысль о крещении, сохраняя прежние свои враждебность и притягательность, приобретала конкретность, становилась более обычной. В самом акте вырисовывались какие-то черты, за которыми вставало содержание и понимаемое, и таинственное. Теперь предприятие стало выглядеть не только практически осуществимым, а и чуть ли не само собой разумеющимся. К.С. переговорил со священником церкви, в которую ходил, вернее ездил несколько остановок на поезде, в деревне Братовщина. Назначили день в конце марта. Я нервничал, решение креститься все еще соседствовало с глубинным нежеланием, с вытесняемым страхом. Все, что я видел, захаживая в храмы, было, нельзя сказать, что чужое, а когда-то, давным-давно, не то при князе Владимире, не то при Христе Иисусе, не то при Аврааме раз навсегда пропитанное чужим, онтологически чужим. Плюс я не знал, куда ступить, как повернуться: в 37 лет это неудобство угнетающее.
Когда мы шли от станции к деревне через беззащитное перед пронизывающим ветром снежное поле, К.С. проговорил: «Ты знать и не должен, тебе скажут, это
