Ульяновск. Белый, белый город. Сахарная Волга. Блюз по утрам в пустом ресторане гостиницы. Нет ничего хуже блюза по утрам. Все знают друг про друга все. Персонал изучает соцсети каждого нового постояльца. Меланхоличный официант, раздвигая занавески, спрашивает, мыл ли я перед едой руки. Получив положительный ответ, замечает: «Какая у вас интересная фамилия. Немецкая?» – «Конечно», – вру я. «Спасибо за „Ленту“», – говорит он. «Пожалуйста», – отвечаю я. Крепкий мороз. Мысли двигаются с сопротивлением, как будто под водой. Солнце светит ослепительно, чтобы не было сил рассмотреть подробности домов и проспектов. Безлюдные улицы. На Соборной площади нет ни одного собора. Каждое мужское лицо – со шрамом. Каждая женщина смотрит не в глаза, а поверх тебя и немного вправо. Как будто хочет иметь дело не с тобой, а с твоим ангелом-хранителем.
Ах ты ж,
Гущин встал со скамейки, свернул с центральной аллеи. Тополя были в крапинах вороньих гнезд. Статуи нимф и львов наконец высвободили из деревянных ящиков, куда их заколотили на зиму. Почему-то вспомнилось, как в детстве родители хранили на полке в шкафу связки недозрелых бананов. В один день отец открыл шкаф, чтобы забрать бананы, а их там не оказалось. И они обвинили в краже Олега. Но он знал, что не брал их. И зачем ему было воровать зеленые несладкие бананы? Их все равно невкусно было есть. Он так и не узнал, почему бананы исчезли, кто их на самом деле забрал. Или это все ему приснилось? И не было никогда никаких бананов в шкафу?
Он подошел к пруду. Сквозь салатовую ряску, мимо коряг и кувшинок пробирался какой-то зверь – должно быть, ондатра. В пасти она несла ветку. Гущин подумал, что, наверное, это очень счастливая ондатра. Уж точно счастливее, чем он, Гущин. Она знает про свою жизнь все, что ей нужно знать. Знания сверх необходимого ее не интересуют. Добившись своего, сдержанно радуется результату. Ей не надо унижаться ни перед кем, прося о помощи. Если ее планам не суждено сбыться, она не впадает в отчаяние, не жалуется на судьбу. Что бы ни произошло, она все принимает со стоическим равнодушием. Ее родители уходят в срок, не раньше и не позже, и ондатре не надо разыгрывать плохой спектакль, бессмысленно борясь за их жизнь. Рисунок ее судьбы строг и прост.
На скамейке сидел бомж. Весь какой-то библейский. Длинные черные волосы. Лицо поросло грязной щетиной и имело странное выражение: в правом глазу надменность, а в левом – досада человека, опоздавшего на поезд. Гущин подумал, что так должен выглядеть Вечный жид. Точно, это же Агасфер. Приглядевшись, Гущин понял, что один глаз у него не видит. Нищий зевнул, и Гущин с отвращением почувствовал, что и сам заразился зевотой. Ему было противно, но ничего поделать он уже не мог, и ему пришлось зевнуть. Бомж как будто понял это, простодушно улыбнулся и протянул Гущину чекушку водки. Гущин подошел к нему, в два глотка опустошил бутылку, бросил ее в бомжа и направился к выходу.
Жить надо будет еще очень, очень долго. Гущину скоро пятьдесят, а он толком еще даже седеть не начал. Очки стал носить только в прошлом году. Он надеялся, что судьба подготовила ему какой-нибудь мгновенный сюрприз. А лучше не только ему, а всем сразу, да, всем. Кроме этого бомжа. Да, пусть начнется трансатлантическая война. Мир закружит в роскошном ядерном вальсе. А выживет только этот бомж. Ничего не будет, никого не будет. Все потонет в презрении и нелюбви. Ни у кого даже не будет желания поплакать над миром, преклонив колено. Кроме этого бомжа. Вот он-то точно прольет несколько горьких слезинок. Пусть только одним глазом.
